Ольга уже расстегнула блузку и стояла на кухне в майке, когда в дверь позвонили так, будто кто-то на площадке забыл, как люди обычно ждут. Не один раз, а коротко, зло, с паузой в две секунды и еще раз. Она машинально посмотрела на часы. Без десяти одиннадцать. В такое время к ней никто не ходил, даже мать сначала звонила.
Она успела подумать на ходу, что, может, снова соседка снизу с ее вечной сыростью в ванной, но, когда открыла, увидела Наташу и сразу поняла: не соседка, не труба и не случайный визит.
Наташа стояла на коврике в кроссовках на босу ногу, будто выскочила из машины и не заметила, что на улице еще холодно. Волосы были собраны в кривой хвост, из которого уже все вылезло. Под глазами размазалась тушь, не красиво, не киношно, а так, как бывает к вечеру, если человек давно трет лицо руками. Она держала телефон так крепко, что костяшки побелели.
– Мне нужно срочно закрыть двести тысяч, – сказала она вместо приветствия. – Прямо срочно. Иначе меня просто сожрут.
Ольга молча посторонилась.
Наташа вошла быстро, не снимая куртку до самой кухни. Она села не как обычно, боком к окну, а ближе к выходу, словно боялась, что ее сейчас выставят или ей самой придется сорваться и бежать дальше.
На кухне пахло едой, зажаркой. Ольга как раз поставила на плиту сковородку для завтрашнего супа. Чайник начинал шуметь. На сушилке стояла чистая кастрюля, на подоконнике лежал раскрытый блокнот с ее списком платежей на май. Все было на своих местах. И от этого Наташа с этим лицом выглядела еще хуже, как будто беда ввалилась не в абстрактный вечер, а прямо в налаженный порядок, где для нее места не было.
– Сядь нормально и скажи, что случилось, – сказала Ольга. – Только не кусками. Я ничего не поняла.
– Да что понимать. Долги. Просрочки. Мне уже на работу звонят. Мне сегодня при начальнице звонили, я телефон экраном вниз перевернула и не знала, куда глаза деть. Они мне пишут, что приедут домой. Оль, я не шучу.
– Кто они, коллекторы?
– Разные фирмы.
– Какие разные?
– Ну какие. Микрозаймы, карта, еще одно.
– Еще одно это что?
Наташа закрыла лицо руками, потом отняла ладони и посмотрела на нее так, будто Ольга придиралась к словам в тот момент, когда дом уже горит.
– Я не могу сейчас тебе лекцию читать.
– А я не лекцию прошу. Я хочу понимать, на что ты меня толкаешь?
Наташа сразу дернулась.
– Никого я никуда не толкаю. Я пришла попросить. Если ты не можешь, так и скажи.
– Я еще ничего не сказала. Я спрашиваю.
Чайник закипел. Ольга выключила его и достала две кружки. Руки у нее уже стали холодные, хотя на кухне было душно. Наташа сидела, вцепившись в бумажную салфетку, и так ее крутила, будто хотела скатать из нее плотный комок, который можно проглотить вместо ответа.
– Началось с карты, – сказала она наконец. – Я перекрывала одно другим. Потом взяла маленький микрозайм, чтобы закрыть платеж. Потом еще один, потому что тот первый надо было уже отдавать. Потом мама с лекарствами, потом машина, потом Лешка заболел, я две смены пропустила. Потом уже все посыпалось.
– Сколько у тебя этих займов?
– Не знаю.
– В смысле не знаешь?
– В прямом.
– Наташа.
– Пять. Или шесть. Я не помню.
Ольга поставила перед ней кружку.
– И ты пришла ко мне с фразой дай двести тысяч, но даже не знаешь, сколько у тебя займов?
– Я знаю общую сумму.
– Это не одно и то же.
– Господи, Оля, ну что ты вцепилась!
Ольга села напротив. Она уже чувствовала, как внутри медленно начинает скрипеть та самая старая семейная железка, которую она в себе знала слишком хорошо. Сначала раздражение, потом жалость, потом это мерзкое ощущение, что, если ты сейчас не возьмешь чужое на себя, с тобой что-то не так.
– Кому ты уже не заплатила?
– Всем почти.
– Маме говорила?
Наташа скривилась.
– Мама будет только охать.
– А Дима?
– При чем тут Дима?
– При том, что у вас общий ребенок.
– Я не собираюсь у бывшего просить. Еще чего не хватало.
Вот это Наташа могла. Влезть в дыру по горло, но продолжать выбирать, перед кем ей стыдно, а перед кем нет.
– И ко мне, значит, не стыдно?
Наташа посмотрела на нее в упор, и в глазах у нее уже блестело не только отчаяние, но и злость.
– К тебе я пришла, потому что ты единственный человек, который может быстро решить, а не стоять с умным лицом. Да, вот так. Что хочешь про меня думай.
Сказала и резко отвернулась к окну, будто сама испугалась своей честности.
Ольга медленно выдохнула.
– Я не могу взять на себя двести тысяч, Наташ.
Сестра не сразу отреагировала, как будто ждала любого ответа, кроме этого.
– Что значит не можешь?
– То и значит. У меня ипотека. Свои платежи. Коммуналка. Мне коронку на зуб надо ставить, но я к врачу не иду, потому что все время что-то важнее.
– И что, я не важнее зуба?
– Не переворачивай!
Наташа встала так резко, что стул скрипнул по линолеуму.
– Я к тебе не за жалостью пришла. Я пришла, потому что мне правда некуда больше. Я уже не вывожу. Понимаешь? Не вывожу. Мне звонят утром, днем, вечером. Мне пишут гадости. Я телефон боюсь брать. Мне стыдно на работе в туалет выходить, потому что вдруг опять будет звонок. Я спать не могу. Если сейчас хотя бы основные дыры не закрыть, меня размажут. Ты это понимаешь или нет?
Голос у нее сорвался. Она оперлась ладонью о стол и зажмурилась. Ольга видела, как у нее под курткой ходят плечи.
В детстве Наташа плакала так же. Не долго, не жалобно, а как человек, которого загнали в угол, и тот, кто рядом, почему-то сразу чувствовал себя виноватым. Ольга помнила это очень отчетливо. Их комнату с ковром на стене. Мамин голос из кухни. Наташу лет десяти с порезанным коленом и истерикой такой силы, будто ей ногу оторвало. И как все в доме начинало крутиться вокруг нее.
– Сядь, – сказала Ольга тише.
Наташа села и уже не вытирала лицо, только дышала ртом.
– У тебя есть хоть что-нибудь, что можно продать?
– Что, например? Душу?
– Не надо.
– А что надо? Кольцо? Телефон? Я продам телефон и потом что? Мне с кнопочного на работу, к ребенку, по этим же банкам звонить? Я уже все, что можно, по чуть-чуть растащила. У меня в этом месяце даже холодильник пустой был три дня.
– Мама знает про это?
– Про холодильник нет. Про долги догадывается.
– Догадывается или знает?
Наташа устало махнула рукой.
– Господи. Какая разница.
Для Оли разница была. Но она уже чувствовала, что если продолжит расспрашивать, Наташа сорвется в крик, потом в слезы, потом в обиду, а к утру ничего не изменится, кроме того, что двести тысяч все равно будут висеть между ними.
***
Наташа ушла поздно. Перед этим они еще минут сорок сидели над какими-то скриншотами, названиями займов, сроками, штрафами. Ольга записывала суммы в блокнот, и от одного вида этих чисел ей становилось почти физически плохо. Там было все, чего она всегда боялась: мелкие платежи, размножившиеся как плесень, проценты, неустойки, какие-то странные комиссии. Денег там уже давно не было. Там была паника, переведенная в цифры.
– Я тебе утром все выписки и договоры пришлю, – сказала Наташа в прихожей. – Все до копейки.
– Пришли.
– И не отключайся, если я позвоню.
– Я не отключаюсь.
Наташа потянулась было обнять ее, но Ольга сделала вид, что ищет тапок у батареи. Объятие повисло в воздухе и само умерло.
Когда дверь закрылась, Ольга вернулась на кухню. На столе осталась смятая салфетка, след от кружки и запах ее духов, слишком сладкий для такого вечера. Она вымыла чашки, хотя мыть там было нечего, потом открыла шкафчик, достала пачку гречки и снова поставила обратно. Есть не хотелось. Спать тоже.
Утром в телефоне уже лежали сообщения от Наташи. Скрины, суммы, отдельные голосовые по пятнадцать секунд: тут просрочка, тут если сегодня закрыть, то меньше набежит, тут они совсем озверели. Ольга слушала это в автобусе, держась за поручень, и чувствовала, как у нее начинает ломить в висках.
На работе она открыла таблицу, но перед глазами плыли не служебные цифры, а Наташины. Она три раза перепроверила один и тот же акт и все равно ошиблась в НДС. Игорь из соседнего кабинета заглянул с папкой и остановился на пороге.
– Ты заболела?
– Нет.
– Тогда почему смотришь в монитор так, будто он тебе должен.
Ольга подняла голову.
– Не выспалась.
Игорь прошел, положил папку и не ушел сразу.
– Что-то дома?
Ольга не любила такие вопросы. Особенно от людей, которые задают их без любопытства. От них труднее отмахнуться.
– Сестра влезла в долги, – сказала она. – Большие.
– И пришла к тебе.
– А к кому еще.
Он кивнул, как будто это и так было понятно.
– И ты думаешь, брать на себя или нет.
Ольга сухо усмехнулась.
– Уже, считай, думаю.
Игорь покрутил ручку в пальцах.
– Можно скажу неприятное?
– Все сегодня хотят, давай уже..
– Если человек приходит с «срочно спаси», это почти никогда не в последний раз.
Ольга сразу напряглась.
– Это не абстрактный человек. Это моя сестра.
– Я слышу. Но от родства схема не меняется.
– Спасибо. Очень поддержал.
– Я не поддерживаю, а предупреждаю.
Он сказал это без умничанья, спокойно, и именно поэтому ее это задело. Потому что возразить было трудно. Она отвернулась к монитору.
– Иди работай, Игорь.
– Уже иду.
У двери он все-таки остановился.
– Если решишь помочь, бери не на словах. Хотя бы сразу проговори и пропиши, как она возвращает.
– Это семья, а не расписка в ларьке.
– Вот поэтому и пропиши.
Когда он вышел, Ольга сидела неподвижно еще минуту. Потом открыла пустой лист и начала считать. Свои платежи, возможный кредит, проценты, запас на еду, маму, бензин. От цифр ей становилось только злее. Все сходилось, если урезать себя почти до костей. Не катастрофа, не голод, но жить придется не как раньше.
К вечеру решение уже было почти принято, хотя она еще делала вид, что думает.
В банк они пошли на следующий день. Наташа пришла вовремя, что само по себе уже было редкостью. Волосы убрала, тушь стерла, губы намазала бледным блеском. На ней был спокойный бежевый свитер, и со стороны можно было подумать, что две сестры пришли оформлять что-то приятное. Ремонт. Машину. Отпуск. Что угодно, только не яму, в которую одна влезла, а другая сейчас полезет следом.
***
Менеджер улыбалась обеим, но разговаривала почти только с Ольгой.
– Доход подтвержден, история хорошая, по сумме проходите. Ежемесячный платеж вот здесь. Можно на такой срок, можно чуть дольше.
Наташа сидела рядом тихая, почти примерная. Ладони сложены на коленях. Взгляд в стол. Один раз только быстро сказала:
– Нам бы побыстрее.
Нам. Ольга это услышала.
Подписывая бумаги, она почувствовала, как неприятно потеют пальцы. Перед ней лежал договор, цифры были ровные, печать синяя, все законно, чисто, спокойно. И ровно в этом было что-то унизительное. Ни одного крика, ни одной угрозы, ни слез. Просто взрослый человек берет на себя чужую дыру и ставит подпись.
Когда пришло сообщение о зачислении, Наташа схватила ее за руку.
– Ты меня реально спасла. Я тебе все отдам, клянусь. Все до рубля.
Ольга кивнула.
Хотелось спросить: а ты вообще хоть понимаешь, что у меня теперь на шее. Но она промолчала. На парковке дул ветер, у бордюра прилип пакет из-под кофе, и Наташа уже говорила быстрее, бодрее, как человек, которому отпустили горло.
– Я сегодня все разложу, – говорила она. – Самое срочное закрою, чтобы эти твари отстали. Потом уже остальное. Ты даже не представляешь, как мне полегчало.
Вот это Ольга представляла очень хорошо.
***
Через два дня Наташа прислала короткое сообщение:
«Часть закрыла. Хоть дышать можно.»
Ольга ответила не сразу.
«Сколько именно?»
Наташа прислала сумму. Ольга посмотрела и нахмурилась. Это было заметно меньше, чем она ожидала после всей той ночной паники.
Почему так мало?
В ответ пришло не сразу.
«Там еще пришлось добросить за тур. Он бы сгорел совсем.»
Ольга перечитала сообщение два раза.
«Какой еще тур?»
Наташа позвонила сама минут через десять.
– Оль, только спокойно.
– Я спокойна. Какой тур?
– Я же тебе не сказала тогда. У меня с Ленкой был предоплачен отпуск. Еще зимой. Мы тогда думали, что все вытяну. Там уже бронь, билеты, часть отеля. Но нужно было доплатить остаток, иначе все это просто сгорало бы.
Ольга прижала телефон к уху сильнее.
– Подожди. Ты взяла деньги, которые я на себя оформила, и из них не долги закрыла, но и отпуск доплатила?
– Не так.
– А как?
– Оль, ну если бы я не доплатила, я бы потеряла ту сумму, что уже внесла. Вообще всю. Это было бы еще глупее.
– Сколько ты туда вложила из кредита?
Наташа замолчала.
– Наташа.
– Больше половины.
У Ольги даже язык к небу прилип.
– Больше половины от двухсот тысяч ты пустила не на долги, а на отпуск?
– Да не на отпуск, а чтобы не сгорело то, что уже было оплачено.
– Это и есть отпуск!
– Ты специально сейчас так говоришь.
– А как мне говорить? Ты пришла ко мне ночью, села на моей кухне, рыдала, что тебя сожрут, я взяла на себя кредит, а ты из этих денег оплатила себе море? Тебе как, нормально это?
– Я закрыла самое страшное. Самое страшное, Оля. Те, кто реально душил, отстали. Остальное я уже добью постепенно.
– И поедешь выдыхать.
– Да не в этом дело. Мне надо было не потерять и то, что уже внесено. Ты не понимаешь?
– Нет. Я как раз очень хорошо понимаю…
Она отключилась не сразу, но дальше разговор уже расползался в ту же кашу: если бы сгорело, было бы еще обиднее, я и так на нервах, я не гулять, а хоть как-то прийти в себя. Ольга слушала и видела перед собой только одно: она сидела ночью у нее на кухне и ни словом не обмолвилась, что в этой срочности есть еще и море.
Вечером позвонила мать.
– Ну что, помогла сестре?
– Помогла.
– И правильно. Родные все-таки. Что бы там ни было.
Ольга стояла у плиты, жарила котлеты и смотрела, как брызгает масло.
– А то, что у нее долги как мусорный пакет, который уже не завязывается, тебя не смущает?
– Ой, ну опять ты. Ей и так плохо. Что ты сейчас добьешься этим разбором?
– Я хочу понять, как она до этого дошла!
– Потом поймешь. Сейчас не время.
Потом. У них в семье всегда было это потом. Сначала вытащить, потом воспитать. Сначала прикрыть, потом поговорить. Потом не наступало никогда.
– Это кредит на меня, мама.
– Я понимаю.
Но говорила она так, как говорят детям, которые слишком драматизируют из-за простуды.
– Ты же умеешь с деньгами, Оля. Ты надежная. А Наташа… ну что Наташа. Она с детства такая.
С детства такая…Ольга смотрела на котлету, которая уже начала подгорать с одного края, и думала, что этим набором слов в их доме можно было оправдать почти что угодно. С детства такая. Значит, снова пожалеть. Значит, снова обойти острые углы. Значит, опять кто-то другой станет взрослым за нее.
Первый платеж Ольга внесла в начале месяца. Перед этим она села вечером за кухонный стол с блокнотом и калькулятором, как делала всегда. Выписала ипотеку, коммуналку, продукты, бензин, интернет, кредит. Потом достала из ящика бумажку из стоматологии, где ей еще в феврале написали план лечения. Посмотрела и убрала назад.
На следующий день в аптеке взяла не тот шампунь, что обычно, а дешевле. В магазине вместо красной рыбы к выходным положила в корзину селедку. На работе отказалась идти с девчонками на обед в кафе, сказала, что принесла из дома. На самом деле принесла просто гречку и два яйца. Каждый раз, когда она что-то откладывала или заменяла, в голове тихо звякало одно и то же: двести тысяч.
Наташа первое время писала часто.
– Самое жуткое закрыла.
– Сегодня впервые спала нормально.
– Спасибо тебе. Я не забуду.
Потом реже.
– Я на работе.
– Голова кругом.
– Позже наберу.
Позже не набирала. Если Ольга звонила сама, Наташа отвечала вполуха, как человек, которого дернули не вовремя.
– Ты по платежу думала? – спросила Ольга однажды вечером.
– Думала.
– И?
– Ну что и. Буду собирать.
– Когда первый перевод?
– Оль, я только вынырнула. Дай мне хоть чуть-чуть прийти в себя.
Ольга тогда промолчала. Поставила телефон экраном вниз и пошла на кухню. Открыла холодильник, посмотрела на контейнер с супом, на яйца, на половинку огурца и вдруг начала переставлять банки на дверце, хотя никакой необходимости в этом не было.
***
Через месяц, в обед, она ела в кабинете гречку с курицей из пластикового контейнера и машинально листала телефон. Реклама, чужой ребенок на утреннике, скидки, чей-то кот на батарее. Потом наверху высветилась новая сторис Наташи.
Ольга открыла не думая.
Сначала море. Настоящее, не картинка, не обои. Шум воды, белая полоска прибоя, чужой смех за кадром. Потом шезлонг и вытянутые ноги с ярким педикюром. Потом крупно бокал с оранжевым коктейлем, лед, долька лайма, чужая загорелая рука на заднем плане. И подпись:
Наконец-то хоть немного выдохнула.
Ольга даже не сразу поняла, что перестала жевать. Потом проверила дату. Сегодня с утра. Геометка у моря. Не прошлое лето, не архив, не ошибка.
У нее звякнула вилка о край контейнера и вывалилась на стол. Несколько зерен гречки прилипли к документам.
Теперь это било еще сильнее, чем если бы все открылось только сейчас. Тогда, в телефонном разговоре, это еще было цифрой и чужой путаной логикой. А тут перед ней уже стоял готовый результат. Не просто мысль про отпуск, а живое море, бокал, ноги на шезлонге. Большая часть тех денег, из-за которых она сама отменила стоматолога, сейчас лежала под этим солнцем.
Она ответила на сторис:
Это что?
Сообщение ушло. Не прочитано.
Ольга подождала минуту, вторую, посмотрела, не появилась ли синяя отметка. Потом набрала. Первый звонок сбросили. Второй ушел в гудки. На третий Наташа взяла.
В трубке был ветер, музыка, плеск и голоса. Такой звук нельзя перепутать ни с чем. Так звучит человек, который далеко от всего неприятного.
– Ты где? – спросила Ольга.
– Оль, ну не начинай опять.
Ольга встала так резко, что стул ударился о шкаф.
– Как это не начинай?
– Я тебе потом все объясню, я же говорила уже про предоплпаченный отпуск.
– Нет, сейчас. Ты рыдала у меня на кухне из-за долгов на двести тысяч, я на себя кредит повесила, уже первый платеж внесла, а ты сидишь на море с бокалом и выдыхаешь? Ты из этих денег большую часть в отпуск вбухала, а теперь мне что объяснять будешь?
На том конце помолчали. Потом Наташа заговорила быстро, уже не жалко, а раздраженно, будто ей мешали отдыхать и она старалась не сорваться.
– Да не в отпуск я вбухала, хватит это так называть. Я спасла хотя бы то, что уже было оплачено, я тебе уже говорила. Если бы я не доплатила, я бы просто выкинула те деньги тоже.
– Какие те? Те, которых у тебя нет?
– Оль, ну ты специально из меня дуру делаешь?
– Я ничего из тебя не делаю. Ты сама пришла и не сказала самого главного.
– Потому что ты бы вообще не помогла.
– Конечно, не помогла бы, потому что когда ты в долгах брать новый кредит на отпуск это не очень адекватно!
– Ну вот. А мне надо было хоть что-то не потерять. Я и так везде в минусе. Я что, совсем должна была все сжечь?
– Ты уже сожгла. Только почему-то не свое.
– Господи, какая ты сейчас злая!
– Я не злая. Я плачу.
– Я отдам.
– Когда?
– Отдам.
– Когда, Наташа?
Наташа шумно выдохнула.
– Ты как будто мне завидуешь!
У Ольги даже руки похолодели. Потому что это было настолько чужое и одновременно до боли знакомое, что у нее внутри что-то перестало двигаться. Вот так Наташа и выживала: если ей прижимали хвост, она вытаскивала любую ерунду, лишь бы самой не стоять в углу.
– Знаешь что, – сказала Ольга тихо. – Когда вернешься, не звони мне с рассказами. Звони с суммой.
И отключилась.
Она стояла посреди кабинета, телефон в руке, а перед глазами все еще было это море. Не как картинка даже, а как наглая чужая легкость, купленная в том числе ее ночным страхом, ее урезанными тратами, ее зубом, который она снова отложила.
Игорь выглянул из-за перегородки.
– Что случилось?
Ольга посмотрела на него и вдруг сказала правду без прикрытия:
– Я взяла на себя кредит сестре. А она из этих денег большую часть пустила на отпуск и сейчас сидит на море.
Он не сразу нашелся.
– В смысле сейчас?
– В прямом. Сторис выставила.
Игорь медленно выдохнул.
– Понятно.
Это было страшно простое слово. Понятно. Будто со стороны все и правда было видно давно.
***
Ольга тут же набрала мать.
Тамара Ивановна взяла быстро, как будто сидела с телефоном в руке.
– Алло, Олечка.
– Ты знала?
– О чем?
– Мама, не надо. Ты знала, что Наташа улетела отдыхать? И что она большую часть тех денег пустила туда?
Мать замолчала. И этим молчанием уже все сказала.
– Ну знала, – ответила она наконец. – И что теперь?
Ольга даже села обратно, потому что ноги стали ватные.
– И что теперь? Ты серьезно?
– Оля, не заводись. У нее там уже было все предоплачено. Ей надо было доплатить остаток, иначе бы совсем сгорело. Она хотя бы часть долгов закрыла, ты не думай. Там такая каша была. Ей и так плохо.
– Большую часть она вбухала в море, мама.
– Не в море, а чтобы не потерять уже внесенное.
– Это одно и то же.
– Нет, не одно и то же. Если бы все сгорело, ты бы потом первая сказала, что она совсем без головы.
– Я и сейчас это скажу.
– Нельзя же человека совсем добить.
– Добить? Мама, она улетела на море!
– На десять дней. С подругой.
– А мне почему никто не сказал перед тем как я оформила кредит?
– А что бы это изменило? Ты бы еще сильнее злилась.
– Конечно, злилась бы.
– Ну вот.
Ольга уставилась в окно. Во дворе офиса грузчик катил тележку с коробками и все время поправлял съезжающий воротник.
– А мне не надо выдохнуть? – спросила Ольга.
– Ты не сравнивай. Ты сильнее.
Те же слова. Та же расстановка. Словно не было ни их возраста, ни этих двести тысяч, ни того, что Ольга давно не школьница, которую можно успокоить тем, что она разумнее.
– То есть сильному можно и на шею сесть?
– Ну что ты сразу так. Какая шея. Родные люди друг другу помогают.
– Очень удобно ты это говоришь! Очень!
Мать обиделась мгновенно.
– А мне, по-твоему, удобно? Я между вами вообще-то. Мне бы хотелось, чтобы вы не ссорились.
– Между нами ты никогда не была, мама. Ты всегда знала, на кого можно надавить.
В трубке стало тихо. Потом Тамара Ивановна сказала уже сухо:
– Вот за это спасибо. Помогла и теперь попрекаешь всех подряд.
Ольга хотела ответить, но поняла, что если откроет рот еще раз, то начнет орать прямо посреди кабинета. Она отключилась.
***
Вечером Наташа прислала длинное сообщение. Не голосовое, не смятое, а вылизанное, как будто она сидела и подбирала формулировки.
«Оль, не делай из этого катастрофу. Я не прогуляла эти деньги. Я закрыла самое срочное, а остальное отправила на тур, потому что иначе бы сгорело то, что уже было внесено. Да, надо было сказать тебе сразу, но я знала, что ты встанешь на дыбы и начнешь считать, что я думаю только об отдыхе. А я уже не соображала. Мне нужно было не потерять совсем все и хоть немного прийти в себя. Я вернусь, приду в норму и смогу нормально работать и отдавать. Пожалуйста, не добивай меня чувством вины, мне и так тяжело.»
Ольга читала и чувствовала, как у нее начинает дергаться веко. Больше всего в этом сообщении ее задело не море, не тур и даже не то, что Наташа заранее решила промолчать. А это спокойное «ты встанешь на дыбы и начнешь считать». Как будто считать деньги тут было чем-то некрасивым. Как будто именно цифры, на которые Ольга теперь жила, и были ее дурной привычкой.
Она ничего не ответила.
***
Наташа вернулась через восемь дней. Ольга знала это по той же ленте: аэропорт, кофе в бумажном стакане, чемодан, подпись домой. Слово домой царапнуло ее сильнее, чем должно было. Потому что у самой Ольги за эти четыре дня дом превратился в место, где она молча пересчитывала платежи и придумывала, что еще отложить.
Она не стала звать сестру к себе. Не поехала к матери. Не устроила семейного разговора на кухне, где обязательно начались бы охи, таблетки, давление и старое мамино: не усугубляйте.
В пятницу после работы Ольга вышла из аптеки с пакетом, свернула во двор и увидела Наташу у подъезда. Та стояла у лавочки, где две соседки обсуждали тарифы, погоду и чьего-то зятя, и крутила в руке ключи.
Наташа слегка загорела. Не сильно, но достаточно, чтобы это бросилось в глаза. На ней была светлая куртка, и загар на лице делал ее свежее, моложе, как после удачного отпуска у человека, у которого все более или менее в порядке. Ольгу от этого зрелища передернуло сильнее, чем от той сторис. На фото всегда можно подумать что угодно. Живое лицо не соврет.
– Привет, – сказала Наташа и сразу как-то сжалась. – Я тебе написать хотела.
– Не надо писать. Я тебе скажу здесь.
Соседки чуть притихли. Одна перестала щелкать семечки.
Ольга поставила аптечный пакет на лавку.
– С этого месяца ты переводишь мне деньги до пятого числа. Каждый месяц. Без сказок, без истерик, без мне тяжело, без я потом. До пятого.
Наташа моргнула.
– Я и так собиралась.
– Нет. Ты собиралась как-нибудь. Теперь будет не как-нибудь.
– Ты сейчас со мной разговариваешь как с должницей.
– А ты кто?
– Я твоя сестра.
– Сестра, которая ночью пришла спасать себя от долгов, а потом из этих денег оплатила себе море.
Наташа оглянулась на соседок и понизила голос.
– Ты можешь не при людях?
– А ты могла не при людях выкладывать море?
– Оля, ну хватит уже про это море!
– Мне хватит, когда я перестану засыпать с мыслью, что у меня теперь твой платеж.
Наташа сжала ключи так, что они звякнули.
– Ты специально хочешь меня унизить.
– Нет. Если бы я хотела тебя унизить, я бы вслух при маме спросила, почему ты сочла нормальным промолчать про отпуск, когда просила у меня кредит.
Наташа отшатнулась, будто ей дали пощечину.
– Не трогай маму.
– А почему? Ты же ее прекрасно трогаешь. Все прекрасно трогают маму. Только платить почему-то иду я.
– Господи, какая же ты… – Наташа осеклась.
– Какая?
– Как банк какой-то.
Ольга коротко кивнула.
– Нет. Это ты ко мне как к банку. Только банку ты бы не рассказывала, что тебе надо срочно закрыть долги, а потом не утаивала, что большая часть уйдет в отпуск.
Сказала и сама почувствовала, как точно легли слова.
У Наташи сразу дрогнуло лицо. Вот теперь пошли знакомые слезы.
– Ты вообще не слышишь меня. Если бы я не доплатила тур, я бы потеряла вообще все.
– Нет. Не все. Только свои прежние деньги. А так ты потеряла и мои.
– Я верну.
– До пятого числа каждого месяца.
– Я же сказала.
– И еще. Если снова будет что-то срочное, сначала продаешь, отменяешь, договариваешься, просишь отца ребенка, кого угодно. Ко мне в последний момент больше не приходишь.
– То есть все. Закрыла лавочку.
– Да.
Наташа посмотрела на нее так, будто ждала, что сейчас Ольга моргнет, смягчится, добавит ну ты поняла, я же не совсем, просто мне обидно. Но Ольга не добавила ничего.
Соседки уже делали вид, что им нужно домой. Одна поднялась с лавки, другая поправила пакет у ног. Воздух был сырой, майский, из подвала тянуло холодом. У подъезда кто-то хлопнул дверью.
– Ты со мной как с чужой, – сказала Наташа уже тише.
Ольга взяла пакет с лавки.
– Нет. Просто раньше я сама делала вид, что тут все по-семейному.
И пошла к подъезду.
Дома было тихо. Она разулась, поставила пакет на тумбу и первым делом включила чайник. Так всегда. Даже если чая не хотелось. Просто чтобы на кухне что-то шумело, кроме головы.
На столе лежала квитанция за свет, мамины таблетки в коробочке и зубная паста, которую она днем купила по акции. Ольга села, открыла переписку с Наташей. Наверху еще висело то старое: Ты меня реально спасла. Ниже тянулись спасибо, потом, разберусь, мне тяжело, не делай катастрофу.
После сегодняшнего разговора Наташа прислала только одно сообщение:
«В понедельник переведу.»
Раньше Ольга бы ответила мягче. Что-нибудь вроде хорошо, только не пропусти. Или давай без обид. Или просто поставила бы точку, чтобы не разжигать.
Она написала:
«До пятого числа каждого месяца.»
Посмотрела на текст. Ничего не стала смягчать. Отправила.
Потом открыла заметки и вбила новую строчку:
Никогда не брать чужие кредиты. Никогда.
На секунду задержалась над словом никому, будто там еще можно было оставить лазейку. Не оставила. Поставила точку.
Потом открыла банковское приложение и перевела очередной обязательный платеж. Со счета ушла сумма, которую она теперь уже знала наизусть. Экран мигнул, остаток стал меньше.
Чайник щелкнул. Ольга встала, достала кружку и вдруг заметила, что держит ее двумя руками, как зимой на остановке. Она налила кипяток, села обратно и не взяла телефон, когда тот коротко пискнул новым сообщением.