Олег протянул мне розу прямо в коридоре, еще в куртке и с ключами в другой руке. Роза была одна, розовая, с мокрым обрезанным стеблем, на котором болталась бумажка с ценой из киоска у остановки. Сто пятьдесят рублей, я это разглядела раньше, чем успела сказать спасибо.
– С днем рождения, – сказал он и полез расшнуровывать ботинки.
– Спасибо, – сказала я. – Ценник снять забыл.
– Какой ценник? А, этот. Да ладно, Ян, кому он мешает.
Он сорвал бумажку ногтем, скатал ее в шарик и сунул в карман куртки. Я стояла с этой розой и не знала, куда ее деть, потому что вазы у нас были все под большие букеты, а в стакан одну ставить казалось совсем уж жалко.
За неделю до этого я показала ему сумку. Показала на телефоне, вечером, когда он лежал на диване и листал новости. Обычная кожаная сумка, темно-зеленая, без всяких логотипов, десять тысяч двести рублей. Я на нее смотрела с весны, заходила в тот магазин в торговом центре, трогала ремешок и уходила. В этот раз я решила, что мне сорок один год и можно один раз попросить прямо, без намеков.
Олег тогда отодвинул мой телефон пальцем, как отодвигают чужую тарелку.
– Ян, ну ты сейчас серьезно? У нас машина в кредите, страховку в следующем месяце продлевать, коммуналка пришла на девять тысяч.
– Я знаю про коммуналку. Я ее и плачу.
– Ну вот. Значит, понимаешь, что не время! – Он помолчал, вернулся к новостям и добавил, уже не глядя на меня: – Хочешь сумку, купи сама. Ты же работаешь.
Я тогда ничего не ответила и закрыла вкладку с сумкой. А через неделю стояла в коридоре с розой за сто пятьдесят рублей.
– Куда пойдем? – спросила я, когда он вышел из ванной. – Я думала, может, в тот грузинский ресторан за углом. Или закажем хотя бы.
– Ян, я как собака устал. Давай дома. Торт же есть.
Торт мы с Кирой купили днем, маленький, шоколадный, на четыре порции. Кира сама поставила его на стол, воткнула три свечки, потому что сорок одну было смешно, и выключила верхний свет. Ей двенадцать, и она все еще верит, что если выключить свет, то получится праздник.
– Мам, загадывай желание! – торжественно сказала она. – Пап, ну ты хоть посмотри!
Олег поднял глаза от телефона, сказал «ага» и снова опустил. Я задула свечки с первого раза, и Кира обрадовалась так, будто это ее заслуга. Олег хлопнул пару раз, не выпуская телефон из руки, так что получилось, будто он аплодирует экрану. Он кому-то писал, быстро, большими пальцами, и один раз даже усмехнулся.
– Кто там? – спросила я.
– Работа.
– В восемь вечера?
– Ян, у меня не бухгалтерия, у меня поставки. Люди по вечерам тоже работают.
Кира отрезала ему кусок побольше и подвинула тарелку. Он съел половину, а остальное отодвинул вилкой к краю тарелки.
Дочка принесла из своей комнаты открытку. Она ее сделала сама, из плотного картона, который мы покупали ей для школьного проекта, и приклеила на обложку засушенный кленовый лист. Внутри фломастером было написано: «Мама, ты самая лучшая, не грусти, когда папа ворчит». Последние слова она, видимо, потом пыталась стереть ластиком, но получилось серое пятно, сквозь которое все читалось.
Я засмеялась, первый раз за весь вечер, и поцеловала ее в макушку.
– Это что такое про папу? – спросила я.
– Ничего, – сказала Кира и покраснела. – Это я так, в рифму хотела!
– Там нет рифмы.
– Ну не получилось.
Олег взял открытку, посмотрел на пятно и положил обратно на стол, лицом вниз.
– Мне почту надо проверить, – сказал он и встал.
Он ушел на балкон и закрыл за собой дверь. Я видела его спину через стекло, свет от экрана на щеке и как он переступает с ноги на ногу в тапках на холодном полу. Минут через десять он вернулся и сказал, что завтра у него с утра важная встреча и ложиться спать надо пораньше.
– Ты мог бы взять выходной сегодня, – сказала я. – Один день. Я тебя за год один раз прошу!
– Ян, – Он стоял в дверях кухни и тер пальцем экран телефона, будто там было пятно. – Взрослые люди иногда думают не только про праздники, а про платежи. Я для кого работаю, как ты думаешь?
Кира молча начала собирать со стола тарелки. Она всегда начинала убирать со стола, когда мы говорили таким тоном.
***
На следующий день Олег задержался на работе почти на три часа. Обычно он приходил к семи, в крайнем случае к половине восьмого, а тут в восемь его не было, в девять тоже. В начале девятого я написала ему, чтобы купил хлеба, потому что с утра доели последний кусочек батона. Он прочитал сразу, две синие галочки появились почти мгновенно, а ответ пришел через час с лишним: «Купи сама, потом переведу».
Я сходила в магазин в куртке поверх домашней футболки. Купила хлеб, молоко и зачем-то пачку дорогого печенья, которое никто у нас не ест. На кассе я достала карту и подумала, что Олег ни разу за последние полгода ничего мне не перевел, хотя «потом переведу» писал регулярно, и я перестала напоминать еще весной, потому что каждый раз выходил разговор про кредит.
Домой он пришел в начале одиннадцатого, от него пахло улицей и чем-то сладким, вроде ванили. Он поужинал стоя, прямо из сковородки, и сказал, что встреча затянулась, потом пробки, потом еще звонки…
– А ты хлеб купила? – спросил он.
– Купила. Ты мне сто двадцать рублей должен.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то неприличное, и засмеялся.
– Ян, ты серьезно считаешь сто двадцать рублей?
– Ты же сам сказал, что переведешь, я за язык тебя не тянула…
– Переведу, господи!
Он лег на диван в гостиной, не снимая рубашки, включил какой-то сериал и через двадцать минут уже спал с открытым ртом. Телевизор бормотал, я выключила его пультом. Телефон лежал у мужа возле руки, экраном вверх, на подушке, и загорался каждые несколько минут. Олег спал крепко, он всегда так спит после долгого дня, его можно было переворачивать.
Я пошла на кухню за водой и, когда возвращалась, телефон снова загорелся. Я не собиралась смотреть, я вообще никогда в его телефон не смотрела, мне это казалось унизительным. Но экран горел прямо у меня под рукой, пока я поправляла плед, который съехал на пол.
«Списание 18 340 ₽, ресторан Белый сад».
Я знала этот ресторан, он был на набережной, в центре, у нас на работе туда ходил директор, когда приезжали партнеры из Москвы. Я стояла над диваном с пледом в руках и смотрела, как уведомление гаснет. Потом телефон загорелся снова, почти сразу, я даже не успела отойти.
«Покупка 23 900 ₽, ювелирный салон SUNLIGHT».
Я отнесла плед обратно на кресло, хотя собиралась укрыть им Олега, и ушла на кухню. Там открыла холодильник и долго стояла перед ним, пока он не запищал, что дверь открыта слишком долго. У нас с Олегом был раздельный бюджет, так повелось с самого начала: он платил кредит за машину и свою половину коммуналки, я покупала продукты и все для Киры. Я никогда не спрашивала, сколько денег у него на карте. Мне казалось, что так честнее и по-взрослому.
Восемнадцать тысяч триста сорок рублей за вечер, а вчера мне было сказано, что денег нет даже на сумку за десять…
Я вернулась в гостиную и села в кресло напротив дивана. Олег лежал, закинув руку за голову, у него на шее был след от воротника. Телефон светился еще раз, коротко, и погас. Я сидела и крутила на пальце обручальное кольцо, туда-сюда, пока кожа под ним не покраснела.
Около часа ночи он повернулся на бок и захрапел. Я встала, подошла и взяла телефон. Он оказался теплым, почти горячим, от того, что лежал под рукой. Я знала, что он разблокируется лицом: Олег давно отключил в настройках проверку открытых глаз, потому что его раздражало, что телефон не открывается, когда он щурится на солнце. Я сама слышала, как он хвастался этим другу.
Я наклонилась над ним и поднесла телефон к его лицу. Экран моргнул и открылся, пока Олег сопел мне в запястье.
У меня так колотилось в висках, что я вышла с телефоном на кухню и прикрыла дверь. Приложение банка было на первом экране, я открыла его, и оно пустило меня без пароля. Сверху висели те два списания, ресторан и ювелирный, а ниже шли другие, и их было много.
Цветы на Пушкинской, шесть тысяч четыреста. Ресторан «Марко», одиннадцать тысяч. Магазин одежды в торговом центре, где я смотрела свою сумку, двадцать семь тысяч. Такси, такси, такси, по семьсот и по девятьсот рублей, поздно вечером, с адресами, которые я не знала. И переводы по номеру карты, всегда на одну и ту же, заканчивающуюся на 4471, по пятнадцать тысяч, раз в две недели, ровно, как зарплата.
Я пролистала на месяц назад, и там было то же самое. Я пролистала еще дальше, уже не останавливаясь. Палец соскальзывал с экрана, потому что он вспотел, и я вытерла его о пижамные штаны. Там были март, апрель и май. Гостиница в соседнем городе в апреле, как раз в те выходные, когда он уезжал «на склад принимать товар». В мае снова был ювелирный, а дальше опять цветы, этот ресторан на набережной и такси.
Я считала в уме и сбилась на ста сорока тысячах.
Сверху мигнуло сообщение, и я от неожиданности чуть не уронила телефон в раковину. «Спасибо за вечер, котик, серьги просто огонь». Отправитель был записан как «Вика Шиномонтаж».
***
Я открыла переписку. Она оказалась такой длинной, что я листала ее вверх несколько долгих секунд. В ней было много фотографий. На одной Олег сидел за столиком с белой скатертью, в той голубой рубашке, которую я гладила ему в пятницу, а напротив сидела женщина с темными волосами, собранными в хвост, и смеялась, держа бокал. На другой та же женщина держала в руках маленькую бордовую коробочку и показывала ее в камеру, как ребенок показывает подарок. Под этой фотографией Олег написал: «Тебе очень идет».
Я увеличила снимок двумя пальцами, чтобы рассмотреть коробочку. На коробочке был логотип того самого магазина.
Сообщения шли одно за другим, «котик», «зай», «скучаю», фотографии с какой-то набережной, где я никогда не была. Я листала их быстро, почти не читая, как листают чужие отпускные фото, и вдруг остановилась на одном, потому что оно было длинным и без смайликов. Оно было отправлено пятого числа прошлого месяца, в двадцать три сорок, когда Олег, по моим воспоминаниям, был дома.
«Олег, когда ты уже решишь вопрос дома? Я устала».
Ответ Олега был под ним: «Зай, потерпи чуть-чуть. Скоро».
Я поднялась еще выше, до самого февраля. Там она тоже спрашивала, другими словами, но про то же самое. «Ты с ней поговорил?» «А когда?» «Ты обещал до лета». И каждый раз он отвечал ей одно и то же разными словами, так же терпеливо и ласково, как мне отвечал про кредит и страховку.
В гостиной громко скрипнул диван, и храп оборвался. Я замерла с телефоном в руке и слушала, пока Олег не захрапел снова. Потом я достала свой телефон из кармана пижамы и стала фотографировать экран его телефона: переписку, фотографию с коробочкой, сообщение про «когда ты с ней поговоришь». Руки делали это быстро и спокойно, будто я фотографировала квитанции для налоговой.
Потом я закрыла все приложения, одно за другим, как было, и отнесла телефон обратно. Положила его на подушку у руки Олега экраном вверх. Он пошевелил пальцами во сне и накрыл его ладонью.
***
Утром я встала раньше всех и сварила Кире овсянку. Дочка посмотрела в тарелку, потом на меня и ничего не сказала, съела три ложки и ушла собираться в школу. Олег вышел на кухню в той же рубашке, в которой спал, мятой на спине, и включил кофемашину.
– Я вообще не выспался, – сказал он. – Шея затекла, диван этот надо менять!
– Надо, – сказала я.
– Только не сейчас, конечно. Сейчас страховка.
Он сел за стол, подвинул к себе сахар и стал листать телефон, одной рукой придерживая кружку. Я смотрела, как он дует на кофе, и думала, что вчера в это время он еще не знал, что будет платить восемнадцать тысяч за ужин. А может, и знал, наверное, знал, раз столик в «Белом саду» бронируют заранее.
Кира крикнула из прихожей, что ушла, и хлопнула дверью. Я вышла следом, повернула замок на два оборота, и вернулась на кухню.
– У тебя есть что мне рассказать про последние полгода? – без прелюдий спросила я.
Олег поднял голову и улыбнулся, по-настоящему, даже с каким-то облегчением, как улыбаются, когда думают, что сейчас будет разговор про мелочь.
– Ян, ты чего? Какие полгода? С чего ты вообще взяла такую ерунду?
– «Белый сад», – сказала я.
Он перестал дуть на кофе, но кружку не поставил.
– SUNLIGHT, двадцать три девятьсот.
Он поставил кружку на стол, аккуратно, как будто она была полная до краев, хотя там оставалось на донышке.
– Вика, – сказала я.
Олег посмотрел на свой телефон, лежавший экраном вниз, потом на меня, потом куда-то на край стола, где у нас всегда лежат Кирины заколки. Он взял одну заколку, покрутил и положил обратно.
Я не стала говорить, откуда я все знаю. Мне хотелось посмотреть, что он придумает, будет ли он врать про клиентку, про сестру коллеги, про шиномонтаж. Про шиномонтаж у меня даже был заготовлен ответ.
– У тебя кто-то есть? – спросила я.
Он молчал так долго, что у меня остыли руки. За стенкой у соседей заработал перфоратор, коротко, два раза, и замолк. Олег все это время смотрел на заколки.
– Да, – сказал он.
– Что?
– Да, есть.
Он сказал это совсем спокойно, как говорят «да, я забыл купить молоко», и потер шею там, где у него затекло.
– Я уже полгода с ней…
Я стояла у плиты и держалась рукой за ручку духовки, потому что больше держаться было не за что.
– Ты ее любишь?
Олег пожал плечами и снова взял заколку.
– Мне с ней хорошо.
– А со мной тогда зачем ты живешь? – спросила я. – Если тебе там хорошо, ты зачем сюда каждый вечер приходишь? Спать на неудобном диване?
Вот тут он наконец и сорвался.
– А ты не догадываешься, да? Ты правда не догадываешься? – Он ткнул пальцем в сторону коридора, будто там стояло что-то виноватое. – Ты посмотри, во что ты все превратила! У нас дома только одно: коммуналка, кредит, кружок Киры, зубной Киры, куртка Киры! Я прихожу, и ты с порога мне про хлеб! Про сто двадцать рублей! Ты меня пилишь двадцать четыре часа в сутки!
– Я тебя не пилю.
– Пилишь! Ты все контролируешь, кто сколько заплатил, кто что купил, у тебя таблица в телефоне, я видел! Мне с тобой не хочется разговаривать, понимаешь? Мне домой не хочется. Ты давно уже не женщина, ты завхоз!
Таблица у меня правда была, в заметках, где я записывала, сколько потратила на Киру за месяц. Я завела ее два года назад, после того как он сказал, что я слишком много трачу на продукты.
– Я у тебя сумку попросила, – сказала я. – Одну сумку, за десять тысяч. На день рождения.
– Вот опять ты про деньги! – Он развел руками и даже засмеялся. – Ну вот, пожалуйста. Я тебе про одно, а ты опять про деньги.
– Вчера у тебя не было денег мне на подарок, а на ужин с ней нашлось восемнадцать тысяч! Один ужин!!!
Олег посмотрел на меня прямо, впервые за все утро.
– Потому что это мои деньги, – сказал он. – И я сам решаю, на кого их тратить!
Я ждала, что сейчас расплачусь, я с ночи ждала, когда же это наконец начнется. Глаза у меня были мокрые с самого утра. А тут они высохли, и я вытерла их ладонью просто по привычке.
– Собирай вещи, – сказала я.
– Ой, Ян, давай без этого!
– Собирай вещи и проваливай, сейчас же!
Он сел обратно на стул, откинулся и сложил руки на груди. Я знала эту позу: так он сидел после каждой нашей ссоры и ждал, когда я приду мириться. Я всегда приходила, через час, через вечер, один раз через два дня, но всегда я первая стучалась в комнату и говорила, что давай уже нормально поговорим.
Я вышла в коридор, открыла шкаф и сняла с верхней полки дорожную сумку, синюю, на колесиках, прикатила ее на кухню, и она всю дорогу скрипела, а потом поставила перед Олегом.
– Ты серьезно?! – спросил он.
– Квартира моя, – сказала я. – Ты помнишь, она мамина была, я ее до тебя еще оформила. Сегодня ты ночуешь в другом месте. Можешь у Вики, мне все равно.
Олег смотрел на сумку, и у него дергалась щека. Он молчал, наверное, секунд десять, и я уже подумала, что он сейчас начнет кричать про то, сколько он вложил в ремонт ванной. Но он спросил у меня совсем другое.
– А что ты скажешь Кире?
– Это ты ей скажешь! Когда будешь готов.
Он сразу как-то подался вперед, облокотился на стол, и голос у него стал мягкий, наверное, почти такой, каким он писал «зай, потерпи».
– Ян, слушай. Давай ей пока не будем ничего говорить, а? Ей двенадцать лет, зачем ей это. Скажем, что я в командировку уехал. На склад в Воронеж, я же туда езжу. А потом как-нибудь.
– Ты хочешь, чтобы я ей врала?
– Я хочу, чтобы ребенок не травмировался.
– Ты хочешь еще и ее научить врать ради тебя, – сказала я.
Олег ничего на это не ответил. Он встал, взял сумку за ручку и покатил ее в спальню.
Собирался он долго, минут сорок. Я слышала, как он открывает ящики комода, как ищет что-то в ванной и ругается шепотом, как звонит кому-то и говорит в трубку совсем тихо, прикрывая рот ладонью. Потом он вышел в коридор, но с дорожной сумкой так и не справился, бросил ее в спальне открытой, а взял свою спортивную, черную, с которой ходил в бассейн.
– Остальное я потом заберу, идет? – спросил он уже в куртке.
– Я сама соберу. Напишешь, когда приедешь, я вынесу к двери.
– К двери, – повторил он. – Ну понятно. Я теперь, значит, и зайти не могу!
– Без меня не можешь.
Он протянул руку ладонью вверх, на ладони лежали его ключи с брелоком от машины. Я сняла с кольца квартирные, брелок вернула, и он ушел, прикрыв за собой дверь тихо, одним пальцем, как закрывают, когда в доме спит ребенок.
***
Я вернулась на кухню, где на столе так и осталась его недопитая кружка, и сунула ее в посудомойку не глядя. Потом села, достала свой телефон и открыла галерею, где ночью сохранила снимки.
На первом Вика была в серьгах. Длинные, с зелеными камнями, они висели почти до плеч. Под этой фотографией стояла дата, и Олег написал ей: «Идеально». Двадцать три девятьсот списались вечером, когда он уже лежал на диване, а она сфотографировалась в них, получается, в тот же день, пока я стояла в магазине с его хлебом. На второй фотографии они сидели в ресторане, белая скатерть, два бокала. Я на всякий случай пересчитала: восемнадцать триста сорок, это почти две моих сумки.
Третью фотографию я ночью сохранила случайно, промахнулась пальцем. Они стояли у нашей машины, серой, с царапиной на заднем крыле, которую Олег все обещал закрасить. Вика держала его под руку, а он улыбался в камеру так, как на наших фотографиях не улыбался уже лет пять. Под фото было написано: «Еще немного, и все изменится».
Я увеличила скриншот, чтобы разглядеть дату над сообщением. Фотография была отправлена в июне, за три месяца до моего дня рождения.
Я положила телефон на стол экраном вниз, так же, как он клал свой. Потом встала и открыла в заметках свою таблицу, где записывала расходы на Киру. Сентябрь: кроссовки, взнос в класс, репетитор. Внизу я дописала строчку: «Сумка – 10 200, больше не нужна». Я посмотрела на эту строчку, подержала палец над экраном и стерла ее.
***
Кира пришла из школы в половине третьего, а про папу спросила только вечером, когда стало ясно, что он не придет к ужину. Она сидела за столом и ковыряла вилкой макароны, собирая их в одну кучку.
– А папа где?
– Нам с тобой надо будет серьезно поговорить, – сказала я. – Только не сегодня, хорошо? Я пока сама…
– Он с кем-то встречается? – спросила Кира.
Я как раз наливала ей компот и перелила через край. Он потек по столу к ее тетрадке, и Кира отодвинула тетрадку локтем, даже не глядя.
– Почему ты так решила?
– Мам, ну он же в коридор выходит разговаривать. Всегда. И сообщения удаляет, я видела, он сидит и удаляет, прямо по одному. И каждую пятницу у него то склад, то пробки, то машину на шиномонтаж. Я же не слепая…
Я вытирала компот тряпкой и вытерла уже весь стол, а потом зачем-то еще подоконник.
– Кир, а почему ты мне ничего не говорила?
Кира пожала плечами и снова стала собирать макароны в кучку.
– Я думала, ты знаешь.
Я повесила мокрую тряпку на кран. Она висела криво, и с нее капало в раковину, а я стояла и смотрела, как капает, пока Кира не сказала, что макароны остыли и можно она их погреет.
Через неделю в субботу утром Олег написал: «Буду в 12, вещи готовы?» Я собрала их еще в среду в три больших пакета из «Ленты» и в ту самую синюю сумку со скрипучим колесиком. Положила туда его зимнюю куртку, бритву, два свитера, которые я ему дарила, и папку с его документами. Свитера я сначала хотела оставить, а потом все-таки положила.
Он позвонил в дверь ровно в двенадцать. Я открыла и выставила пакеты на лестничную площадку, по одному.
– Может, я хоть зайду? – сказал он. – Как-то по-дурацки на лестнице.
– Тут нормально.
Он стоял на коврике в новой куртке, светлой, которую я у него раньше не видела, и переминался. Он заметно похудел за неделю, или мне так показалось из-за этой куртки.
– Как Кира?
– Нормально. В школу ходит.
– Можно мне ее увидеть?
– Конечно можно, – сказала я. – Только сначала ты ей сам объяснишь, почему ушел. Без Воронежа.
Он кивнул и взял два пакета. Потом поставил их обратно, наклонился к стене и поднял оттуда большой бумажный пакет, который я сначала не заметила, потому что он прислонил его к двери соседей.
– Я все-таки купил тебе ту сумку, – сказал он.
– Когда?
– Вчера. Зеленую, как ты показывала. Я запомнил.
Он протянул мне пакет, и я увидела на нем логотип того самого торгового центра.
– Я не хочу ее брать, – сказала я.
– Ян, ну это же подарок. Я же не… Ну просто возьми.
Я держала руку на ручке двери и не протягивала другую. Олег постоял еще, наверное, секунд пять, потом поставил пакет на коврик, прямо у моей ноги, взял свои пакеты и сумку.
Пакет я занесла в квартиру ногой, подтолкнула его к тумбочке в прихожей и даже не заглянула внутрь.
Кира вышла из комнаты часа через два, когда пошла на кухню за яблоком, и чуть не споткнулась о пакет.
– Мам, а это что?
– Это от папы. Подарок на день рождения.
– Он же был неделю назад.
– Вот именно, – сказала я.
Кира присела на корточки, вытащила коробку и открыла ее прямо на полу в прихожей. Сумка лежала в белой бумаге, темно-зеленая, с тем самым ремешком, который я трогала в магазине все лето. Кира достала ее, повертела, открыла замок и закрыла.
– Мам, она вообще-то красивая! – тихо сказала она.
– Я знаю. Буду носить, и мне все равно, кто ее подарил.