— Не садись. Это Лидин стул.
Нина остановилась с чашкой в руке.
За их кухонным столом тридцать два года стояли два стула. Когда приезжали дети, из комнаты приносили складные. Когда собирались гости, доставали табуретки с балкона. Но два старых деревянных стула возле окна считались их с Павлом местами.
Теперь между ними появился третий.
Тёмный, с высокой спинкой и новой светлой перекладиной. Павел неделю возился с ним в мастерской, шкурил, подклеивал, покрывал лаком. На вопросы отвечал: «Потом увидишь».
Нина увидела.
— Какой Лидин?
— Твоей сестры.
Чашка звякнула о блюдце.
— У меня нет сестры.
— Есть.
— Для тебя, может быть. Для меня она закончилась двенадцать лет назад.
Павел вытер ладони о джинсы и проверил, не качается ли стул.
— В субботу она придёт.
— В эту квартиру?
— В эту.
— Кто её позвал?
— Я.
Нина поставила чашку и вышла из кухни. Через минуту вернулась, потому что собственная спальня показалась слишком маленьким местом для такой ярости.
— Ты за моей спиной общаешься с Лидой?
— Три недели.
— Три недели?
— Сначала сообщениями.
— Покажи.
— Нет.
Это «нет» подействовало сильнее признания. Павел никогда не прятал телефон. Мог оставить его на даче, в машине, в магазине возле кассы. Нина знала его пароль, потому что цифры совпадали с номером старой квартиры. И теперь он отказывался показать переписку с женщиной, которую она вычеркнула из семьи.
Лида была младше на четыре года. В детстве они спали на одной раскладушке, носили по очереди синее пальто и врали матери друг за друга. Потом выросли, вышли замуж, родили детей и продолжали быть ближе, чем многие подруги.
Всё закончилось после продажи родительской дачи.
Не из-за денег. Деньги разделили поровну. Они поссорились из-за яблони.
Старая антоновка росла возле крыльца. Нина хотела выкопать молодые побеги и посадить у себя. Лида сказала, что уже договорилась забрать один. Нина ответила, что ухаживала за дачей последние годы и имеет право выбрать первой. Лида напомнила, кто приезжал к матери зимой. Нина припомнила, кто оплачивал крышу. За яблоней поднялось всё, о чём они молчали двадцать лет.
Побег в итоге сломали, пока тянули в разные стороны.
Через неделю Лида не пришла на день рождения Нины. Нина не поздравила её с годовщиной свадьбы. Потом умерла их привычка звонить. Двенадцать лет они узнавали друг о друге через детей и делали вид, что так удобнее.
Павел несколько раз пытался помирить сестёр. Обе велели не вмешиваться.
И вот вмешался.
— Зачем ей стул? — спросила Нина.
— Чтобы сидеть.
— У неё дома нет мебели?
— Этот из родительского дома.
Нина подошла ближе. Под новым лаком узнала царапину в форме полумесяца. Она сама сделала её ножом в пятом классе, когда пыталась вырезать букву «Н». Стул стоял на даче у окна. После продажи исчез вместе с ненужными вещами.
— Откуда он у тебя?
— Забрал перед тем, как отдали дом.
— Почему не сказал?
— Тогда вы делили всё, что попадалось на глаза. Решил спасти хотя бы стул.
Нина провела пальцем по царапине. На внутренней стороне соседней перекладины была ещё одна — буква «Л», аккуратнее и глубже.
— И ты двенадцать лет держал его в мастерской?
— Ждал, пока вы повзрослеете.
— Очень смешно.
— Мне уже нет.
Павел сел на свой стул. Третий оставил пустым.
— Лида позвонила мне сама.
— Зачем?
— Спросила, остался ли у нас мамин рецепт пирога.
— Мог отправить фотографию.
— Отправил. Потом она спросила, как ты.
— Надо было ответить: прекрасно.
— Я ответил: упрямая.
— Спасибо.
— Она сказала: значит, ничего не изменилось.
Нина сжала губы, чтобы не улыбнуться.
— И после этого ты пригласил её?
— Нет. После этого она прислала мне фотографию.
Павел достал из ящика распечатанный снимок. На нём стояло небольшое яблоневое деревце, всё в белых цветах. Под ним — две девочки-подростка, дочери их взрослых детей. Нинина внучка Аня и Лидина внучка Соня.
— Где это?
— У Лиды на участке.
— У неё не было антоновки.
— Была. Она нашла второй побег за сараем. Не сказала тебе.
Нина положила фотографию на стол.
— Значит, всё-таки украла.
— Дерево выросло, Нин. Оно уже никому ничего не должно.
— А девочки почему вместе?
— Потому что они познакомились в институте. Полгода общаются и боялись вам сказать.
Вот это оказалось больнее всего. Их внучки нашли друг друга сами и скрывали обычную дружбу, будто совершали что-то запретное.
— Аня мне ничего не говорила.
— Потому что ты каждый раз называешь Лиду «эта женщина».
Нина села на складную табуретку, демонстративно не касаясь третьего стула.
— И вы все решили устроить мне засаду?
— Нет. Аня попросила, чтобы вы встретились до её дня рождения. Она не хочет выбирать, какую бабушку приглашать.
— Пусть приглашает обеих.
— Она боится, что вы испортите ей праздник.
Нина хотела сказать, что никогда бы этого не сделала. Но вспомнила, как однажды ушла со свадьбы племянника раньше, только потому что Лиду посадили за соседний стол. Внучка была права бояться.
— А переписку почему не показываешь?
— Потому что Лида писала не тебе. Если захочет — сама покажет.
Павел говорил спокойно, но в его спокойствии впервые слышалась усталость. Двенадцать лет он ездил на два семейных праздника вместо одного, передавал новости, выбирал нейтральные слова, предупреждал детей, кто где будет сидеть.
— Ты на её стороне? — спросила Нина.
— Я на стороне кухни, где не надо прятать третий стул в мастерской.
До субботы оставалось четыре дня.
В тот же вечер Нина позвонила внучке.
— Давно ты знакома с Соней?
— С сентября.
— Полгода, значит.
— Ба, только не начинай.
— Я ещё ничего не начала.
— Ты уже считаешь месяцы таким голосом, будто мы заключили тайный договор.
Нина предложила встретиться на следующий день. Аня выбрала маленькое кафе возле института. Пришла с ноутбуком и сразу положила телефон экраном вниз, словно заранее убирала возможный повод для допроса.
— Как вы вообще узнали друг друга? — спросила Нина.
— У нас одинаковые фамилии. Преподаватель перепутал журналы, мы разговорились. Потом Соня показала фотографию с дачи. Я узнала крыльцо.
— Ты была там совсем маленькая.
— У тебя эта дача на половине фотографий.
Аня открыла ноутбук. На экране была папка «Наши». В ней лежали отсканированные снимки: две сестры на раскладушке, две сестры с одинаковыми бантами, две сестры возле старой яблони. Часть фотографий Нина никогда не видела.
— Откуда это?
— У Сони. А это из твоих альбомов. Я фотографировала, когда ты летом разбирала шкаф.
— Без спроса?
— Вот поэтому мы и молчали.
— Поэтому — это почему?
Аня развернула экран к себе.
— Потому что у вас любая общая вещь сразу становится уликой. Фотография — чья. Рецепт — кто сохранил. Яблоня — кто имел право забрать. Мы с Соней хотели сделать альбом к моему дню рождения. Обычный семейный альбом, где все вместе. Потом поняли, что не знаем, можно ли вас ставить на одну страницу.
Нина почувствовала обиду.
— Мы не чудовища.
— Я знаю. Вы бабушки. Поэтому ещё страшнее. Если чужие люди поругаются, неприятно. Если вы — вся семья делится пополам.
Официант принёс чай. Нина поправила чашку, хотя та стояла ровно.
— Лида тебе что-нибудь про меня говорила?
— Соня говорит, что её бабушка запрещает обсуждать тебя плохо.
— Очень благородно.
— А ты разрешаешь?
Нина хотела ответить, что тоже никогда не настраивала детей против сестры. Потом вспомнила «эта женщина», «ваша родственница» и то, как однажды попросила не присылать ей общую фотографию с племянником, потому что в кадре была Лида.
— Я прямо не запрещала, — сказала она.
— Это не ответ.
— Вся семья сегодня решила воспитывать меня?
— Нет. Мы хотим один раз отпраздновать без схемы рассадки.
Аня снова повернула ноутбук. В альбоме была страница с яблоней. Слева — старая фотография: юные Нина и Лида сидят на ветке, обе босые. Справа — новое дерево на Лидином участке и две внучки под ним.
Между фотографиями оставалось пустое место.
— Что здесь должно быть? — спросила Нина.
— Пока не знаем. Может, ваша общая фотография.
— Не торопитесь.
— Двенадцать лет — это торопимся?
Нина закрыла ноутбук чуть сильнее, чем требовалось.
Домой она шла пешком. Всю дорогу вспоминала день продажи дачи. В памяти Лида первая схватила побег. Нина точно видела её руки на стволе. Потом вдруг вспомнила и другое: сама она держала корни, тянула на себя и кричала, что сестра всегда забирает готовое.
Кто сломал деревце, за двенадцать лет стало совершенно ясно.
Обе были уверены, что другая.
Павел встретил её в мастерской. Третий стул стоял на верстаке вверх ножками. Муж приклеивал снизу маленький кусок войлока.
— Ты опять его чинишь?
— Пол царапает.
— Раньше не царапал.
— Раньше двенадцать лет стоял под брезентом.
Нина обошла стул. На нижней стороне сиденья были карандашные отметки роста: «Н — 112», «Л — 105», потом ещё несколько линий.
— Это было там?
— Было. Под слоем грязи не видел.
Нина присела, чтобы рассмотреть. Возле самой высокой отметки отец написал: «Обе большие, а места всё равно не делят».
— Он про стул?
— Надеюсь. Если про дачу, предвидел слишком многое.
Нина провела пальцем по отцовским буквам.
— Почему ты не показал сразу?
— Хотел в субботу.
— Ещё один сюрприз?
— Нет, Нин. Просто думал, что у вас будет хотя бы одна тема, над которой вы обе засмеётесь.
— Ты всё рассчитал.
— Если бы я умел рассчитывать вас с Лидой, давно работал бы в цирке.
Он приклеил второй кусок войлока и перевернул стул.
— А если я не захочу мириться?
— Тогда не мирись. Только скажи ей это в лицо, а не мне, детям и пустому месту за столом.
— А стул зачем?
— Чтобы у неё всё равно было куда сесть.
В среду Нина заявила, что уйдёт к подруге. В четверг сказала, что останется, но разговаривать не будет. В пятницу купила продукты для маминого пирога и объяснила, что просто не хочет позориться пустым столом.
Павел не спорил.
Утром в субботу он поставил третий стул между ними, потом подумал и передвинул на противоположную сторону.
— Почему туда?
— Чтобы вы не сидели плечом к плечу и не толкались, как в детстве.
— Мы не толкались.
— У меня шрам на локте от вашего мирного чаепития.
В два часа раздался звонок.
Лида вошла одна. Она почти не изменилась: та же короткая стрижка, тот же прямой взгляд. Только волосы стали белыми, а в руках вместо сумки был небольшой картонный ящик.
— Здравствуй, — сказала она.
— Здравствуй.
Павел забрал пальто и исчез на кухне, хотя именно туда все направлялись.
Лида увидела стул.
— Ты его сохранил?
— Я, — ответил Павел.
— Конечно. Мы бы не догадались.
Она провела пальцем по букве «Л», потом посмотрела на сестру.
— Твоя всё ещё кривая.
— Я торопилась.
— Ты всегда торопилась первой всё пометить.
Первый удар был нанесён через тридцать секунд. Павел громко поставил чайник.
Лида открыла коробку. Внутри лежали шесть крупных жёлто-зелёных яблок.
— С дерева, — сказала она.
— Рано для антоновки.
— В этом году всё раньше.
— Мелкие.
— Первый урожай после обрезки.
Они спорили о яблоках, как будто двенадцати лет между ними не было. Потом Лида достала сложенный листок — копию маминого рецепта с пометками обеих сестёр. Нина узнала своё детское «больше сахара» и Лидино «не слушать Нинку».
— Пирог уже в духовке, — сказала Нина.
— Сколько сахара положила?
— По рецепту.
— То есть больше.
— Если не нравится, могла не приходить.
Лида подняла глаза.
— Могла. Двенадцать лет могла. Надоело.
Тишина стала плотной.
— Мне тоже, — ответила Нина.
Это ещё не было примирением. Скорее признанием общей усталости.
За столом они наконец заговорили о даче. Не о яблоне — о последних годах матери. Нина считала, что всё тянула одна. Лида считала, что её не подпускали к решениям. Обе были отчасти правы и целиком несправедливы. Павел один раз попытался вмешаться, но сёстры одновременно велели ему молчать. Он послушался и выглядел счастливым.
— Я приезжала по понедельникам и четвергам, — сказала Нина. — Ты появлялась раз в неделю на двадцать минут.
— Я приезжала утром, когда ты работала. Мама просила не говорить, чтобы ты не начинала переставлять мой график.
— Удобная версия.
— У меня осталась её тетрадь.
Лида достала из коробки тонкую записную книжку в клетку. Между рецептами и телефонными номерами мать записывала бытовые мелочи: «Лида привезла нитки», «Нина помыла окна», «Лида была утром», «Нина забрала бумаги», «обе позвонили и обе ругались, что не беру трубку».
Записи шли вперемешку. Никакого соревнования в них не было.
— Зачем ты забрала тетрадь? — спросила Нина.
— Она лежала в ящике на даче. Ты забрала альбомы, я — бумаги.
— Можно было дать мне посмотреть.
— Можно было позвонить.
— Можно было самой позвонить.
— Звонила. Ты не ответила.
— Один раз?
— Три.
— За двенадцать лет это выдающееся упорство.
Лида резко закрыла тетрадь.
— Вот поэтому я и не хотела приходить.
Она поднялась. Павел замер возле чайника, но не вмешался.
Нина увидела, как сестра берёт коробку с яблоками, как отодвигает старый стул, как привычно поджимает губы. Ещё секунда — и дверь снова закроется на годы. Потом обе будут рассказывать, что попытались, а другая всё испортила.
— Сядь, — сказала Нина.
Лида остановилась.
— Зачем?
— Я ещё не договорила.
— Ты никогда не договариваешь.
— Тогда тем более сядь. Посмотрим, сколько это займёт.
Лида медленно вернула коробку на стол и села на стул с двумя буквами.
— Мне было обидно, — сказала Нина. — Не из-за дерева. Точнее, сначала из-за него. Потом ты не пришла на мой день рождения.
— Ты сказала, чтобы я не появлялась.
— Я сказала: «Можешь не приходить».
— Огромная разница.
— Для меня была.
— А для меня нет.
Нина кивнула.
— Хорошо. Значит, не было.
Это маленькое согласие далось ей труднее всех прежних обвинений.
Лида посмотрела на сестру внимательнее.
— Я приехала тогда. До вашего дома. Просидела в машине сорок минут и уехала.
— Почему не поднялась?
— Ждала, что ты позвонишь и скажешь нормально.
— А я ждала, что ты всё равно придёшь.
Павел шумно выдохнул.
— Что? — одновременно спросили сёстры.
— Ничего. Продолжайте. Очень познавательно.
Лида впервые улыбнулась.
Потом они перечисляли пропущенное. Рождение внучек, выпускные, ремонты, поездки, обычные воскресенья. В каждом событии нашёлся момент, когда одна собиралась позвонить, но решила, что другой всё равно неинтересно.
— Я думала, тебе всё равно, — несколько раз говорила одна.
— Я думала, ты не хочешь меня видеть, — отвечала другая.
Обе фразы оказались удобнее одного звонка.
Лида раскрыла тетрадь на последней исписанной странице. Там между списком семян и рецептом варенья стояла короткая строчка: «Девчонки опять спорят. Разберутся».
— Самоуверенная была женщина, — сказала Нина.
— Срок не указала.
— Потому что знала нас.
На этот раз засмеялись обе.
Потом приехали Аня и Соня. Они остановились в дверях, увидев бабушек за одним столом.
— Можно заходить? — спросила Аня.
— Уже поздно, — сказала Нина. — Мы съели половину пирога.
Соня села на складную табуретку.
— А это чей стул?
— Общий, — ответила Лида.
— Ничего подобного, — сказала Нина. — На нём две буквы. Значит, по очереди.
Павел принёс из комнаты ещё два стула.
В тот вечер никто не обнялся на прощание. Лида забрала оставшийся пирог, Нина оставила себе три яблока. Они договорились приехать на день рождения внучки и не выяснять там прошлое.
На дне рождения их посадили не рядом и не в разные концы стола — напротив. Первые полчаса обе следили, как бы случайно не согласиться друг с другом. Потом Соня принесла ноутбук и открыла тот самый семейный альбом.
Пустое место между двумя фотографиями всё ещё ждало.
— Нам нужен кадр, — сказала Аня. — Можно без объятий. Просто встаньте под яблоней, когда она снова зацветёт.
— До весны далеко, — ответила Лида.
— Тогда пока здесь, — решила Нина.
Павел поставил между сёстрами старый стул. Обе положили ладони на спинку. На первой фотографии Нина смотрела слишком строго. На второй Лида закрыла глаза. На третьей Павел за кадром сказал, что стул всё это время был его и он выставит счёт за хранение.
Обе засмеялись.
Именно третий снимок внучки поставили в пустое место. Подписали: «Пока без яблони».
Через неделю Лида прислала Нине фотографию дерева. Без подписи. Нина ответила советом подпереть нижнюю ветку. Через два дня получила: «Сама знаю». Потом всё-таки спросила, где купить хорошую подпорку.
К зиме сообщения стали длиннее. Весной Нина приехала посмотреть на яблоню. Стояла под белыми цветами и долго искала сходство с той, что росла у родительского крыльца.
— Не такая, — сказала она.
— Конечно, — ответила Лида. — Эта наша.
Павел отвёз третий стул к мастеру и заказал ещё один такой же. На новом попросил ничего не вырезать.
— Кто на нём будет сидеть? — спросила Нина.
— Кто придёт.
Теперь на кухне постоянно стояли четыре стула. Иногда снова только два были заняты. Иногда приезжали внучки. Иногда Лида. Однажды пришли все сразу, и Павлу всё равно пришлось нести табуретку с балкона.
Старый стул с буквами «Н» и «Л» больше не считался ничьим.
Он просто стоял между сёстрами — как двенадцать потерянных лет, которые нельзя вернуть, но можно наконец перестать охранять.
Художественный рассказ. Все персонажи и обстоятельства вымышлены.