— «Ах вот как, я самая ужасная из всех невесток твоей мамочки! Тогда сам бегай вокруг неё и вытирай ей слюни, потому что я больше никогда не переступлю порог её квартиры!»
— «Мамa выписалась из больницы. Врач сказал, что ей требуется уход дома минимум неделю. Ты завтра к ней поедешь.»
Денис бросил телефон на диван и направился на кухню, мысленно уже завершив разговор. Он говорил так, будто сообщал о плановом отключении воды или что нужно купить хлеб — ровным, спокойным, деловым голосом человека, отдающего распоряжение и не ждущего возражений. Решение для него было принято.
Катя стояла у плиты. Рука с деревянной лопаткой застыла на полпути к сковороде, где в горячем масле шипел кусок свинины, покрываясь золотистой корочкой. Запах жареного мяса и лука—только что уютный и домашний—вдруг стал душным, гнетущим. Она не повернулась. Она смотрела на шипящее масло, на лопающиеся пузырьки, и молчала. Молчание было ответом, но Денис не понял его—или не захотел понять.
— «Ты меня слышала?» Он открыл холодильник, достал бутылку минералки, шумно открутил крышку и сделал несколько больших глотков. «Поедешь часов в десять. Я тебя завезу перед работой.»
Он всё ещё не смотрел на неё. Был уверен в её послушании, был уверен, что после небольшой паузы—нужной, чтобы переварить ситуацию,—она скажет своё обычное «ладно». Почти всегда так и бывало. Он решал; она соглашалась. Но лопатка оставалась неподвижной.
— «Я не поеду,» сказала она.
Голос был тихий, почти шёпот, но в тишине гудящей кухни эти два слова прозвучали как удар молота по наковальне. Денис поперхнулся водой. Медленно закрутил крышку, поставил бутылку с грохотом, будто намеренно пытаясь разбить столешницу, и наконец повернулся к жене.
— «Что значит ‘не поеду’?»—спросил он вновь. Это ещё не была злость. Это было искреннее, холодное недоумение—как если бы вдруг стул отказался быть стулом, а стол — столом. Он смотрел на её неподвижную спину, и на лице потихоньку проступало раздражение. «Катя, я не понимаю. Это что за выкрутасы такие? Моя мать больна. Ей нужна помощь.»
Он подошёл ближе, сократив расстояние, вторгшись в её личное пространство у плиты. От него пахло улицей и дешёвым одеколоном.
— «Вот именно,» голос Кати стал тверже; в нём звенела сталь. Она наконец повернулась. Лицо её было спокойным, но глаза холодными, отчуждёнными. «Это твоя мать. Та самая женщина, которая на каждой встрече десять лет методично пыталась меня уничтожить. Которая твоим же друзьям рассказывает, какую ошибку ты совершил, женившись на мне. Когда была здорова и сильна, я для неё была никто—препятствие, недоразумение. А теперь, когда ей нужна сиделка, чтобы менять бельё и подносить утку, я вдруг понадобилась? Нет.»
Денис покраснел почти до багрового. Аргументы жены были для него ничто. Он не видел в них логики, только бунт—прямое неповиновение.
— «Ты серьёзно? Решила ворошить старое, когда человек болен?» Он всплеснул руками с праведным возмущением. «Не будь эгоисткой, Катя! Будь выше этого. Прояви хоть немного сочувствия, ради всего святого! Это просто… человечность!»
Он говорил громко, давяще, пытаясь сокрушить её своим авторитетом, мужской правотой. Смотрел свысока, требовательно. Это не был вопрос. Это было требование. Он ждал, что она сломается прямо сейчас, опустит глаза, признает свою неправоту. Но она не ломалась. Она встретилась с ним взглядом, и на её губах едва заметно появилась горькая усмешка.
Видя, что давление не работает, Денис сделал последний ход. Подошёл ещё ближе—почти вплотную к ней,—и выплюнул последнее, решающее, как ему казалось, слово ей в лицо.
— «Ты обязана.»
Обязана.
Это короткое, жёсткое слово повисло в воздухе кухни, словно удар кастетом. Оно вобрало в себя все запахи жареного мяса, шипение масла, гул вытяжки, и отравило всё вокруг. Катя вдруг рассмеялась. Это был не радостный и не истеричный смех. Это был сухой, короткий смешок, как лопнувшая перетянутая струна—жёсткий хруст, наполненный презрением.
Денис опешил. Он ожидал слёз, мольбы, крика—чего угодно, только не этого. Не насмешки.
— «Чего смешного?» Его голос стал ниже, в нём заскрежетал металл. «Я что-то смешное сказал?»
— «Обязана? Я?» Катя, наконец, отложила лопатку. Повернулась к нему полностью, и в её осанке не осталось и тени покорности. Она стояла прямо, как солдат на рубеже. «Денис, у тебя совсем память отшибло? Или ты думаешь, что у меня? Напомню тебе. Твой день рождения, три года назад. Помнишь? Квартира полна гостей. Твоя мама, Валентина Петровна, поднимает тост. И глядя мне в глаза, говорит вслух для всех: ‘Дениска, сынок, что же ты наделал с этим браком. Ну, бывает—мужчины ошибаются; главное, вовремя понять.’ Помнишь?»
Она смотрела прямо, не мигая. Денис отвёл взгляд, лицо перекосилось. Он помнил. Прекрасно помнил. Помнил, как повисла мёртвая тишина над столом. Жалостливые и насмешливые взгляды друзей. Как он, здоровый мужик, промямлил что-то про «мама шутит» и поспешно перевёл тему. Не защитил. Не остановил. Просто сделал вид, будто ничего не было.
— «Тогда я была ‘ошибкой’, в которую ты попал,» продолжала Катя, голос креп, но ровен, чеканя каждое слово. «А полгода назад, когда встретили её у магазина и она полчаса рассказывала мне, какая замечательная невестка у её подруги Любы—шьёт, вяжет, пироги печёт каждый день, не то что некоторые—кем я была тогда? Никем. Неудобной декорацией, которую терпят. И сегодня, когда ей плохо, я вдруг ‘обязана’? Должна забыть десять лет унижений и бежать держать ей утку?»
Она сделала шаг к нему, теперь уже он инстинктивно отступил. Их уютная кухня вдруг будто сжалась—превратилась в ринг.
— «Я же и правда самая худшая невестка твоей мамы, правда? Тогда сам тяни и вытирай ей слюни, потому что я больше не переступлю её порог!»
— «Это неправда!»
— «Самая неуклюжая, самая бесполезная, та, что ‘увела’ её драгоценного мальчика! Этот статус она мне назначила сама—прямо перед тобой! Так чего ты ждёшь от ‘плохой’ невестки? Что вдруг станет хорошей и удобной? Не дождёшься!»
Дышала часто, но взгляд оставался ясным и упрямым. Вся боль, всё проглоченное унижение, всё молчаливое терпение вырвалось наружу.
— «Это твоя обязанность,» закончила она тише, от чего слова прозвучали ещё весомей. «А моя—заботиться о себе и не позволять вытирать об себя ноги. Ни ей, ни тебе.»
Слова Кати повисли в воздухе—окончательные и безвозвратные, как приговор. Мясо на сковороде давно перестало шипеть и остывало, наполняя кухню запахом испорченного ужина. Денис смотрел на жену, будто видел её впервые. Он был готов ко всему—слёзам, упрёкам, крикам—но не к такому холодному, выверенному суду. Её спокойствие бесило его сильнее любой истерики. Он понял, что прямое давление—его обычная, палка-выручалка—в этот раз не сработало. Стена оказалась слишком прочной. Тогда он решил ударить с другой стороны. Туда, где будет больнее.
— «Понятно,» протянул он с кривой, ядовитой ухмылкой, «Теперь мне ясно. Дело не в маме. Ты просто черствая. Бессердечная. В тебе нет ни капли женского сострадания.»
Он прислонился к кухонному столу, скрестив руки. Поза казалась расслабленной, но сжатые кулаки выдавали напряжение.
— «Знаешь, моя мама не всегда была такой. Она просто хотела мне лучшего. Она другой женщину видела рядом со мной. Более… мягкой. Домашней. Помнишь Любу, дочь её подруги? Она бы пошла. Не колеблясь. Потому что понимает, что такое семья. Что такое долг перед старшими. Она бы не перебирала старые обиды, как базарная торговка. Она бы просто делала, что должна делать любящая, нормальная женщина.»
Это был удар ниже пояса. Дешёвый, грязный приём—но Денис понимал, что попал точно в цель. Это было не просто сравнение; он перечёркивал все десять лет брака, все усилия Кати, всё, что она делала для него и их дома. Одним махом вычеркивал её, противопоставляя мифической, идеальной «хорошей девочке Любе», которую мама так навязывала.
Катя медленно повернула голову и посмотрела на него. В её глазах уже не было боли—только ледяное, уничтожающее презрение.
— «Тогда почему ты не женился на ней? Если она такая понимающая и правильная. Жил бы сейчас с идеальной женой, и она с радостью бы бегала к твоей маме с уткой. Что помешало?»
Вопрос прозвучал тихо, почти безразлично, от чего стал ещё тяжелее. Все зависло в воздухе, и Денису не было что ответить. Его лицо перекосилось. Он понял, что и этот удар не достиг цели. Её броня стала непробиваемой. И тогда в нём что-то взорвалось. Всё ущемлённое мужское эго, вся беспомощность превратились в гнев—чистый и неразбавленный.
— «А, так вот ты как!»—процедил он, срывая маску спокойствия. «Прекрасно. Прекрасно! Если ты такая бессердечная и тебе наплевать на мою мать, тогда моя мать будет жить здесь. Со мной. В этом доме. Я сейчас за ней поеду. Она будет жить в нашей спальне, а мы перейдём в гостиную. Если невестка не может посвятить ей неделю, то сын сам будет за ней ухаживать. У себя дома. Посмотрим, как тебе это понравится.»
Он смотрел на неё вызывающе, с торжеством. Был уверен—это нокаут. Сейчас она сломается, испугается мысли жить с ненавистной свекровью под одной крышей, пойдёт на попятную. Ждал мольбы, крика, п—
Угроза была озвучена. Денис стоял среди кухни, расправив плечи, глядя на Катю с полуприкрытой победной ухмылкой. Он выложил последний, самый тяжёлый аргумент и теперь ожидал её капитуляции. Он был абсолютно уверен, что загнал её в угол: что перед перспективой жить под одной крышей с Валентиной Петровной она сдастся, пойдёт на компромисс, признает свою неправоту. Ждал, когда она сломается.
Но Катя не сломалась. Она не закричала, не заплакала, не стала его умолять. Просто смотрела на него. Долго и пристально, словно перед ней незнакомец. В её взгляде не было ни страха, ни паники. Только холодная, отчуждённая любознательность—какой энтомолог изучает неприятное насекомое. Это молчание, полное отсутствие ожидаемой реакции, стало действовать Денису на нервы.
— «Что, язык проглотила?»—ехидно бросил он, ощущая, как трещит уверенность. «Хорошо. Думай. У тебя ровно минута, пока я набираю маму.»
Он намеренно достал телефон, разблокировал экран и нашёл среди контактов «Мама». Всё делал медленно, вызывающе, не сводя с Кати глаз—давая ей шанс одуматься. Но она не сказала ни слова. Лицо её стало как маска.
— «Ладно. Ты этого хотела,»—выплюнул он и нажал кнопку вызова…
— Маму выписали из больницы. Врач сказал, что ей нужен уход дома как минимум неделю. Ты поедешь к ней завтра.
Денис бросил телефон на диван и пошёл на кухню, уже мысленно закрывая вопрос. Он говорил так, будто объявлял о плановом отключении воды или о том, что нужно купить хлеба. Ровным, деловым тоном человека, отдающего приказ и не ждущего возражений. Для него всё было решено.
Катя стояла у плиты. Её рука, державшая деревянную лопатку, застыла на полпути к сковороде, где кусок свинины шипел в раскалённом масле, покрываясь золотистой корочкой. Аромат жареного мяса и лука—ещё секунду назад такой уютный, домашний—вдруг стал душным, гнетущим. Она не обернулась. Она смотрела на шипящее масло, на крохотные пузырьки, лопающиеся на поверхности, и молчала. Её молчание было ответом, но Денис не понял его—или не захотел понять.
— Ты меня слышала? — он открыл холодильник, достал бутылку минеральной воды, громко открутил крышку и сделал несколько больших глотков. — Поедешь часов в десять. Я подвезу тебя перед работой.
Он всё ещё не смотрел на неё. Был уверен в её покорности, знал, что после короткой паузы скажет привычное «ладно». Так было почти всегда. Он решал—она соглашалась. Но лопатка в её руке так и не шевельнулась.
— Я не поеду, — сказала она.
Её голос был тихим, почти шёпотом, но в жужжащей тишине кухни эти два слова прозвучали, как удар молота по наковальне. Денис поперхнулся водой. Медленно закрутил крышку обратно, с грохотом поставил бутылку на стол, словно хотел рассечь столешницу, и наконец повернулся к жене.
— Что значит «ты не поедешь»? — переспросил он. Это ещё не была злость. Это было искреннее, холодное недоумение. Как будто стул вдруг отказался быть стулом, а стол—столом. Он смотрел на её неподвижную спину, и раздражение понемногу проступало на лице. — Катя, я не понимаю. Это что вообще? Моя мама больна. Ей нужна помощь.
Он подошёл ближе, сокращая дистанцию, врываясь в её личное пространство у плиты. От него пахло улицей и дешёвым одеколоном.
— Именно, — голос Кати стал твёрже; в нём зазвенел металл. Она наконец-то повернулась. Лицо было спокойным, но в глазах—холод, отстранённость. — Это твоя мать. Та, которая десять лет, при каждой встрече, методично пыталась меня уничтожить. Которая рассказывает твоим друзьям, как ты ошибся, женившись на мне. Когда она была здорова и сильна, я для неё была никто—преграда, недоразумение. А теперь, когда ей нужен кто-то, чтобы менять бельё и подносить судно, вдруг понадобилась я? Нет.
Денис покраснел до багрового. Аргументы жены для него ничего не значили. В них не было логики; он видел только бунт. Открытое неповиновение.
— Ты сейчас серьёзно? Ты собираешься вспоминать старые обиды, когда человеку плохо? — он развёл руками, делая вид, что возмущён. — Не будь эгоисткой, Катя! Ты должна быть выше этого. Прояви сочувствие, ради Бога! Это элементарная человеческая порядочность!
Он говорил громко, напористо, пытаясь задавить её своим авторитетом, своим мужским правом. Он смотрел сверху вниз, и его взгляд был ультимативным. Он не просил. Он требовал. Он ожидал, что она сейчас сломается, опустит глаза, признает неправоту. Но она не сломалась. Она выдержала взгляд, и на её губах промелькнула слабая горькая улыбка.
Видя, что давление не даёт результата, Денис сделал последний ход. Он подошёл вплотную, почти притиснулся к ней, и выплюнул ей в лицо, как он думал, последнее решающее слово. Слово, которое должно было поставить её на место раз и навсегда.
— Ты обязана.
Обязана.
Это слово—короткое и жесткое, как удар кастетом—повисло в воздухе кухни. Оно впитало запах жареного мяса, шипение масла, тихое гудение вытяжки и отравило всё вокруг. Катя вдруг засмеялась. Но этот смех не был ни веселым, ни истеричным. Он был сухим, отрывистым, как перетянутая струна, лопнувшая от натяжения. Грубый, потрескивающий смешок, полный презрения.
Денис опешил. Он ожидал слёз, мольбы, криков—чего угодно, только не этого. Не насмешки.
— Что тут смешного? — его голос стал ниже; в нем скреб металл. — Я что, сказал что-то забавное?
— Обязана? Я? — Катя наконец-то положила лопатку на подставку. Она полностью повернулась к нему, и в её позе не осталось ни следа покорности. Она стояла прямо, как солдат, готовый к бою. — Денис, ты совсем память потерял? Или думаешь, я потеряла? Позволь напомнить. Твой день рождения, три года назад. Помнишь? Квартира полная гостей. Твоя мама, Валентина Петровна, поднимает тост. И, глядя мне прямо в глаза, говорит на весь зал: «Дениска, сынок, ты и правда влип с этим браком. Ну, бывает—мужчины иногда ошибаются, главное—понять это вовремя». Помнишь?
Она смотрела на него, не моргая. Денис отвёл взгляд, его лицо перекосилось. Он помнил. Он прекрасно помнил. Он помнил гробовую тишину, опустившуюся на стол. Помнил жалостливые и ехидные взгляды друзей. Помнил, как он, здоровый и сильный мужчина, пробормотал что-то вроде «мама шутит» и поспешно сменил тему. Он не защитил её. Не пресёк это. Просто сделал вид, что ничего не произошло.
— Тогда я была той самой «ошибкой», в которую ты «ввязался», — продолжила Катя, голос набирал силу, но оставался ровным, каждое слово чётким. — А шесть месяцев назад, когда мы встретили её у магазина, и она полчаса рассказывала мне, какая замечательная невестка у её подруги Любы—она и шьёт, и вяжет, и пироги каждый день печёт, в отличие от некоторых—кто я была тогда? Никто. Неудобная часть интерьера, которую приходится терпеть. А сегодня, когда она нездорова, я вдруг «обязана»? Обязана забыть десять лет унижений и бежать держать судно?
Она шагнула к нему, и теперь он сам инстинктивно отступил. Кухня—их уютная, обжитая кухня—вдруг показалась тесной, превратившись в ринг.
— Я самая худшая из всех снох твоей матери, помнишь? Тогда сам вытирай ей слюни, а я больше ни ногой в её квартиру!
— Это неправда!
— Самая неуклюжая, самая глупая, та, что «увела у неё сыночка»! Это она сама повесила на меня этот ярлык—при тебе! Так что ты хочешь от «плохой» невестки? Чтобы она вдруг стала хорошей и удобной? Этого не будет!
Она тяжело дышала, но взгляд её был ясным и яростным. Вся боль, все проглоченные унижения, всё молчаливое терпение вырвались наружу.
— Это твоя обязанность, — закончила она теперь тише, что придало словам ещё больший вес. — А моя обязанность — заботиться о себе и не позволять никому вытирать об меня ноги. Ни ей. Ни тебе.
Последние слова Кати повисли в воздухе, окончательные и безапелляционные, как приговор. Мясо на сковороде уже давно перестало шипеть и теперь медленно остывало, наполняя кухню запахом испорченного ужина. Денис смотрел на жену, как будто видел её впервые. Он ожидал чего угодно—слёз, упрёков, новых криков—но не этого холодного, отточенного приговора. Её спокойствие раздражало его куда сильнее, чем любая истерика. Он понял, что его прямое давление—привычное и, как лом, обычно безотказное—в этот раз не сработало. Стена оказалась слишком крепкой. Тогда он решил зайти с другой стороны. Решил ударить туда, где больнее всего.
— Ясно, — протянул он с кривой, ядовитой улыбкой. — Понимаю. Дело не в маме. Просто ты черствая. Безчувственная. В тебе нет ни капли женского сострадания.
Он облокотился бедром о кухонный стол, скрестив руки на груди. Поза была нарочито расслабленной, но сжатые кулаки выдавали напряжение.
— Знаешь, мама не всегда была такой. Она просто хотела для меня лучшего. Она видела рядом со мной другую женщину. Более… мягкую. Домашнюю. Помнишь Любу, дочку её подруги? Та бы пошла. Не задумываясь ни на секунду. Потому что она понимает, что такое семья. Что такое долг перед старшими. Она бы не перебирала старые обиды, как мелочная торговка. Она бы просто делала то, что должна делать нормальная, любящая женщина.
Это был удар ниже пояса. Дешёвый, неуместный—но Денис знал, что попал в цель. Он не просто сравнивал. Он обесценивал десять лет брака, все усилия Кати, всё, что она делала для него и их дома. Одним движением он вычёркивал её, противопоставляя ей мифический, идеальный образ «хорошей девочки Любы», которую ему так настойчиво навязывала мать.
Катя медленно повернула голову и посмотрела на него. В её глазах не было ни обиды. Только ледяное, всепоглощающее презрение.
— Тогда почему ты не женился на ней? Если она такая понимающая и правильная. Сейчас жил бы с идеальной женой, а она бы счастливо бегала за твоей матерью с ночным горшком. В чём проблема?
Вопрос был задан тихо, почти безразлично, от чего прозвучал ещё грохотнее. Он повис в воздухе, а у Дениса не было ответа. Его лицо исказилось. Он понял, что и этот удар не достиг цели. Что её броня стала непроницаемой. И тогда внутри у него всё взорвалось. Всё его уязвлённое мужское самолюбие, всё бессилие превратилось в чистую, неразбавленную ярость.
— Вот так ты хочешь разговаривать! — прорычал он, сбрасывая маску спокойствия. — Хорошо. Хорошо! Если ты такая бессердечная, если тебе плевать на мою мать, тогда моя мать будет жить здесь. Со мной. В этом доме. Я сейчас же за ней поеду. И она будет жить в нашей спальне, а мы переселимся в гостиную. Если у неё такая сноха, что не может уделить неделю, значит, сын сам позаботится о ней. У себя дома. Посмотрим, как тебе это понравится.
Он посмотрел на неё вызывающе, торжествующе. Был уверен, что это—нокаут. Что сейчас она сломается, испугавшись перспективы жить с ненавистной свекровью, и отступит, скажет, что зашла слишком далеко. Он ждал мольбы, крика, —
Угроза была озвучена. Денис стоял посреди кухни, расправив плечи, и смотрел на Катю с едва скрытым торжеством. Он выложил на стол свой последний, самый тяжёлый козырь и теперь ждал её капитуляции. Был абсолютно уверен, что загнал её в угол, что теперь, перед реальной перспективой жить под одной крышей с Валентиной Петровной, она сдастся, пойдёт на компромисс, признает, что вспылила. Он ждал, когда она сломается.
Но Катя не сломалась. Не закричала, не заплакала, не начала уговаривать. Просто смотрела на него. Долго, внимательно, будто видела перед собой совершенно чужого человека. В её взгляде не было ни страха, ни паники. Только холодное, отстранённое любопытство, как у энтомолога, разглядывающего неприятное насекомое. Эта тишина, полное отсутствие ожидаемой им реакции, начало раздражать Дениса.
— Что, язык проглотила? — усмехнулся он, ощущая, как его уверенность начинает трещать. — Хорошо. Думай. У тебя ровно минута, пока я набираю маму.
Он демонстративно достал телефон из кармана, разблокировал экран и нашёл в контактах «Мама». Всё делал медленно, вызывающе, не сводя глаз с Кати, давая ей шанс опомниться. Но она молчала. Её лицо словно стало маской.
— Хорошо. Ты сама этого хотела, — выплюнул он и нажал вызов.
Гудки раздались через громкую связь, наполнив напряжённую тишину кухни. Катя не шелохнулась. Она просто стояла и смотрела, как муж рушит их жизнь одним телефонным звонком.
— Привет, мама! — Голос Дениса мгновенно изменился: заботливый, нарочито веселый, мальчишеский. — Как ты себя чувствуешь? Да? Отлично. Слушай, у меня новости. Я еду за тобой. Да, прямо сейчас. Собери несколько вещей—ты будешь жить с нами. Места много, не переживай… Почему? Ну… — он сделал паузу и бросил на Катю ядовитый взгляд, — Катя сейчас немного занята, у нее свои дела. А я не могу оставить тебя одну. Вот так вот. Решено. Ты будешь жить со мной. Собирайся, скоро буду.
Он повесил трубку и положил телефон на стол с победоносным видом. Он это сделал. Он перешёл черту. Он приготовился к взрыву, буре, чему угодно.
— Вот и всё, — сказал он с жестокой удовлетворённостью. — Я иду за мамой.
В этот момент Катя пошевелилась. Она беззвучно обернулась и подошла к плите. Денис ухмыльнулся, решив, что та наконец-то сдалась и сейчас начнёт сервировать стол, чтоб сгладить ситуацию. Но Катя взяла сковороду. Тяжёлую, чугунную, с почти готовым ужином—поджаренный кусок мяса, окружённый золотистым луком. Она держала её обеими руками. Секунду стояла неподвижно, разглядывая плод своих трудов. Ужин, который приготовила для них двоих.
Затем спокойно, без ни единого лишнего движения, она подошла к мусорному ведру под раковиной. Нажала ногой на педаль. Крышка поднялась бесшумно. И Катя, наклонив сковороду, медленно, методично, соскабливала всё содержимое в чёрный пластиковый мешок. Кусок мяса тяжело плюхнулся на дно; лук упал следом. Это не был порыв злости. Это был холодный, обдуманный ритуал. Символические похороны их совместной домашней жизни.
Денис смотрел, его лицо вытянулось от изумления. Он не верил своим глазам.
— Что… что ты делаешь?! — наконец смог вымолвить он, когда последний кусочек лука исчез в мусоре. — Ты с ума сошла? Это же еда!
Катя поставила пустую сковороду в раковину с лёгким звоном. Она не обернулась. Она смотрела в окно на темнеющий двор, и её голос прозвучал совершенно ровно, без малейшего дрожания.
— Ужин отменяется. Теперь у тебя есть другая женщина, о которой нужно заботиться. Кормить её…