Сегодня Владимир женится. Два месяца назад он вернулся в родную деревню после службы в армии. Казалось, земля под его ногами пружинит от счастья. Не от выпивки—нет, от того чистого, светлого чувства, которое переполняло его с утра. Сегодня был его день. День, которого он ждал два долгих года, глотая пыль армейских полигонов и зачитывая до дыр конверты с заветным деревенским адресом.
Прошло два месяца с тех пор, как он вернулся домой, в Озерки, и вот теперь, в этот кристально холодный январский день, всё должно было достичь своего пика. Свадьба.
Невеста его, Шурочка—любимая, свет в его глазах—ждала его. Каждое её письмо было бесценным сокровищем. Он помнил каждую строчку, каждый кусочек бумаги с ароматом её духов. И в конце всегда было одно и то же: «Жду твоего ответа, как соловей ждёт лета.» И самое дорогое на свете: след её губ—алый, как капля рассвета—аккуратно оставленный помадой. Эти письма он хранил в армейском ранце, как талисман.
Дом родителей Владимира был полон праздничной суеты, пахнувшей пирогами и воском. В большом переднем зале, выметенном до блеска, столы стояли буквой Г и были покрыты новой, шуршащей клеёнкой с лёгким запахом резины. Вдоль них стояли импровизированные скамейки: крепкие доски, отполированные временем, уложены на табуреты и накрыты самоткаными дорожками с огненными птицами и петухами по-деревенски. Всё дышало уютом, трудолюбием и ожиданием большого торжества.
Вот и жених—Владимир, в новом, немного тесноватом пиджаке, с гвоздикой в петлице, уже собрался с дружками. Время идти «выкупать» невесту. И Шурочка жила неподалёку—наискосок через дорогу—в таком же аккуратном домике с резными наличниками. Выкуп прошёл шумно и весело. Румяные подружки в праздничных платках, с лукавым огоньком в глазах, заставили его петь, показывать молодецкую силу и выкладывать мелкие монетки с подушечками-карамельками для них. Наконец был переступлен порог зала тёщи.
Тёща, Анна Степановна—крепкая, с руками, знающими и труд, и домашний быт—встретила гостей сияющей улыбкой. Покраснев, Володя вручил ей традиционный подарок тёще: огромный, расписной платок с длинными, переливчатыми, шелковыми кистями. Она ахнула, покрутила его в руках и тут же накинула на плечи, обняв жениха.
«Садись, зятёк, садитесь, мои ясные соколы!» засуетилась она, усаживая гостей за стол. «Давайте, попробуйте мамину настойку! Сама гнала—крепкая получилась! Лучше всякой вашей городской!»
И с гордостью поставила на стол графин мутной жидкости, от которой тут же повалил резкий фузельный дух.
Шурочка, сидящая рядом в ослепительно белом платье, словно хрупкий цветок, поморщилась.
«Мама, что ты творишь?!» воскликнула она, в голосе — настоящий ужас. «Убери свою вонючку! Вон хорошая водка и портвейн! Гостей стыдишь!»
«Чего ты, девка?» — парировала Анна Степановна, ничуть не смущаясь. «Свадьба два дня, бывает, и на третий заходит—успеют попить твоей водки и вина! Пусть-ка сначала попробуют мою самогонку, узнают, как тут, в Озерках, крепко да гостеприимно живут!»
Тёще в такой момент не откажешь. Под одобрительный гул дружков Владимир взял первый глоток. Выпивка обожгла горло, ударила в нос и была такой ядреной и своеобразной, что на миг перехватило дыхание. Но крепкость её не вызывала сомнений — «добротная самогонка!» — одобрил про себя Володя, стараясь не поморщиться.
Пили. Сначала—за невесту, за её красоту и верность. Потом—за родителей, за их здоровье. Потом—за светлое будущее, за молодых. С каждым новым тостом в теле разливался приятный огонь, а голова начинала кружиться, приятно и немножко тревожно.
Дальше — поход в сельсовет регистрировать брак. Дороги до туда в памяти Владимира не осталось: шёл, горланя что есть мочи навороченную песню, которую подхватили дружки: «И эта свадьба, эта свадьба пела и плясала…» Ноги уже путались, а настроение было на высоте. Кажется, морозный воздух его немного отрезвел и вернул ясность.
Наконец снова были дома, за главным свадебным столом. Шурочка, сияя глазами, тут же взяла всё в свои руки.
«Всё, дорогой, тебе хватит», — уверенно сказала она, отнимая стопку у Володи. — «Теперь будь красивым, трезвым женихом.»
Он не спорил. Самогон тёщи, что сначала согрел, теперь стоял внутри мутным тяжёлым колом. Подташнивало, во рту липкий кислый хлебный привкус, и, мягко говоря, чувствовал себя он паршиво. Сидел, ухмыляясь во весь рот, пытался есть холодец и капустные пирожки, но еда не лезла.
Гости, ещё не достаточно захмелевшие, с радостью угощались, шутили, смеялись. И тут один из дядьёв, раскрасневшись, стукнул кулаком по столу
Владимир чувствовал, будто сама земля подпрыгивает под его ногами от счастья. Не от выпивки—нет—а от того самого чистого, светлого чувства, которое переполняло его с самого утра. Сегодня был его день. День, которого он ждал долгих два года, глотая пыль армейских плацов и зачитывая до дыр конверты с заветным деревенским адресом.
Прошло два месяца с тех пор, как он вернулся в родные Озерки, и теперь, в этот кристально-морозный январский день, всё должно было достичь апогея. Свадьба.
Его невеста, Шурочка—его неповторимая Шура—ожидала его. Каждое её письмо было бесценным сокровищем. Он помнил каждую строчку, каждый клочок бумаги, едва уловимо пахнувший её духами. А в конце—всегда одно и то же: «Жду твоего ответа, как соловей ждёт лета.» И самый дорогой автограф на свете—отпечаток её губ, алый, как капля зари, аккуратно оставленный помадой. Эти письма он хранил в солдатском вещмешке как талисман.
В доме родителей Володи царила предпраздничная суета, пахло пирогами и воском. В большой передней, вычищенной до блеска, стояли столы буквой Г, покрытые новенькой, хрустящей клеёнкой с едва уловимым запахом резины. Вдоль них тянулись импровизированные скамейки: крепкие доски, отполированные временем, положенные на табуреты и накрытые домоткаными дорожками с традиционными жар-птицами и петухами. Всё дышало уютом, трудолюбием и ожиданием большого праздника.
Вот и сам жених, Владимир, в новом, слегка тесноватом пиджаке с гвоздикой в петлице, уже собрался с дружками. Пора «выкупать» невесту. А Шурочка жила совсем рядом, через дорогу по диагонали, в таком же аккуратном домике с резными наличниками. Выкуп прошёл шумно и весело. Подружки невесты—щекастые, в праздничных платках, с озорным огоньком в глазах—заставляли его петь, хвастаться богатырской силой и сыпать мелочью с подушечками-мятными конфетами. Наконец был переступлен порог материнской гостиной.
Тёща, Анна Степановна—крепкая женщина, чьи руки знали и работу, и хозяйство—встретила их сияющей улыбкой. Покраснев, Володя вручил ей главный теще подарок: огромный, пестрый платок с длинными шелковистыми переливающимися кистями. Она ахнула, перевернула его в руках и тут же накинула на плечи, заключив жениха в объятия.
«Садись, зятёк, садись, мои светлые соколы!»—заботливо усаживала она гостей за стол. «А ну, пробуйте мамины угощения! Я сама наогнала—огненная штука! Лучше всех ваших городских пойл!»
И с гордым видом она поставила на стол графин с мутной жидкостью, от которого тут же разнёсся резкий запах сивухи.
Шурочка, сидящая рядом с ним в ослепительно белом платье, напоминающая самый нежный цветок, поморщилась.
«Мама, ты что делаешь?!»—воскликнула она с неподдельным ужасом. «Убери эту вонючую гадость! Вон есть хорошая водка и портвейн! Ты гостей позоришь!»
«Чего тебе язык-то крутить, дочка?»—парировала Анна Степановна, ничуть не смутившись. «Свадьба два дня идёт, а может ещё третий зацепим—успеют выпить твою водку да вино! А вот пусть и мою самогонку попробуют, узнают, какая здесь, в Озерках, жизнь крепкая да хлебосольная!»
В такой момент будущей теще нельзя было отказать. Под одобрительный гул дружков Владимир сделал первый глоток. Выпивка прожгла горло, шибанула в нос, а аромат был настолько насыщенным и своеобразным, что аж дыхание перехватило на секунду. Зато крепость вне сомнения—«крепкая штука!»—одобрил Володя про себя, стараясь не передёрнуться.
Пили. Сначала—за невесту, за её красоту и верность. Потом—за родителей, за их здоровье. Потом—за светлое будущее, за молодых. С каждым новым рюмкой по телу растекался тёплый огонь, и голова начинала приятно и тревожно кружиться.
Затем была дорога в сельсовет, чтобы зарегистрировать брак. Сам путь для Владимира остался расплывчатым: он шагал, во всю глотку распевая модную нынче песню, которую подхватили дружки: «А свадьба, свадьба пела и плясала…» Ноги уже начинали заплетаться, но настроение у него было на высоте. Морозный воздух будто бы немного отрезвил его, возвращая мысли в порядок.
Наконец они снова были дома, за главным свадебным столом. Шурочка, глаза блестят, тут же взяла инициативу в свои руки.
«Достаточно тебе, милый», — твёрдо сказала она, отбирая у Володьки рюмку. — «Теперь нужно быть красивым, трезвым женихом.»
Он не возражал. Самогон тёщи, который сначала его согрел, теперь сидел внутри, как тяжёлый, неподвижный кол. Его тошнило; стойкое кислое, хлебное послевкусие не отпускало рот, и, мягко говоря, чувствовал он себя паршиво. Он сиял во весь рот, пытался есть холодец и капустные пироги — а еда не лезла.
Гости, ещё не совсем пьяные, резво уплетали угощение, шутили, смеялись. Тогда один из дядей, разгорячённый, стукнул кулаком по столу:
«Что мы так по-тихому сидим? Молодожёны тут! Эх, горько!»
«Горько! Гоооорько!» — подхватил хор голосов, ложки застучали по стаканам, требуя выполнить обычай.
Владимир и Шурочка поднялись. Она скромно опустила глаза, прикрыла лицо фатой — прозрачной дымкой, сквозь которую светились счастливые губы. Володя потянулся коснуться их своими. Он видел опущенные ресницы, чувствовал тёплое дыхание…
И именно в этот кульминационный, долгожданный момент, самогон тёщи—до того мирно дремавший в организме—вдруг проснулся. Мощная, неудержимая волна поднялась из желудка к горлу. Остановить этот быстрый и совершенно неконтролируемый природный процесс изгнания огненного напитка из организма было просто невозможно!
Это случилось в одно мгновение. Позор. Ужас. Громкое неловкое молчание сменило крики «Горько!». А затем… общий смех, сначала сдержанный, а потом разрастающийся. Гости, решив, что жених просто перебрал, отнеслись к произошедшему спокойно—бывает.
Но не невеста. Шурочка отступила, уставившись на пятна на своём ослепительном, ещё мгновение назад идеальном платье. В её глазах был не просто испуг, а настоящая трагедия, горе вселенского масштаба. С потоками слёз она вскочила из-за стола и убежала в соседнюю комнату.
Началась суматоха. Обе матери—его и её—кинулись утешать рыдающую невесту, хлопотали над испорченным платьем. Его тут же прополоскали в тазу и повесили сохнуть над горячей печкой, которая сразу начала парить и пахнуть мылом. Уговаривали Шурочку надеть что-нибудь другое, но она была непреклонна, повторяя сквозь рыдания: «Только белое! На свадьбе невеста должна быть только в белом! А оно… оно испорчено!»
Тут новоиспечённая тёща, Мария Петровна, хлопнула себя по лбу:
«Бабка Фёкла! У неё есть платье! От свадьбы своей Марфуши — белое, гипюровое! Оно там, я знаю, в сундуке!»
Послали гонцов. Вскоре в доме появилось платье, пахнущее нафталином и временем. Оно и правда было красивым—гипюр, длинные рукава, высокий воротник—но аромат от него слёзы вышибал. Его вынесли на мороз, сбрызнули чем было—дешёвым «Шипром» и «Красной Москвой»—и помогли Шурочке надеть этот исторический наряд.
Тем временем свадьба гремела дальше. Подвыпившие гости, увлечённые баяном дяди Ивана и Тамарой, заводилой от природы, почти не заметили отсутствия невесты, а когда она вернулась — только одобрительно забурчали: «Ой, как хороша!» Никто даже не подумал, что платье было другое. Закружился танец, зазвучали частушки.
Спустя какое-то время, когда все снова расселись, особо разгулявшийся гость, теперь уже изрядно пьян, вновь заорал: «Что мы такие тихие? Горько! Гоооорько!»
При этом роковом слове Владимир побледнел. Всё внутри него вновь закружилось; знакомый ужас охватил его тело. Он пытался овладеть собой, но это было бесполезно. Вторая попытка поцеловать любимую Шурочку закончилась тем же печальным, абсолютно одинаковым результатом.
На этот раз истерика невесты была настоящей и оглушительной. Рыдая, она сдернула с себя второе платье—теперь тоже испорченное—и заперлась в передней, отказываясь выходить к гостям. Казалось, свадьба окончена. Счастье разлетелось вдребезги.
К счастью, к тому времени её собственное первое платье уже высохло над печкой. Усилиями двух матерей и подруг—уговорами, слезами и обещаниями—Шурочку наконец уговорили переодеться и вернуться. Пока она одевалась, тамада, человек бывалый, взял слово и строго предупредил гостей: «Дорогие гости! У нашего жениха аллергия на слово ‘горько’! Больше его не говорим! Вместо этого кричим: ‘Сладко!’ и целуем свои половинки!»
И вот чудо! После этого… всё было хорошо. Потому что хуже уже просто не могло быть. Гости ели и пили, пели и веселились от всей души весь первый день, весь второй, а самые стойкие—истинные ценители застолья—добавили и третий.
А Владимир и Шурочка… Они прожили долгую жизнь в любви и согласии. Они вырастили троих детей, а те подарили им семерых внуков, которые теперь наполняют их дом звонким смехом. Они всё ещё живут в тех же Озерках, только теперь в новом, просторном доме, и через два года они уверены, что отметят золотую свадьбу.
А Владимир Александрович уже начал деликатно намекать будущим организаторам:
«Попросите обязательно заранее предупредить гостей… чтобы ‘горько’… вы знаете… никто не кричал. Мало ли… История, понимаете, может повториться.»
Потому что на своём собственном опыте они усвоили простую и великую истину: не важно, как прошла твоя свадьба или сколько платьев испортил жених. Твоё счастье от этого не зависит. Всё зависит от того, найдёшь ли ты того человека, который, увидев тебя в самый нелепый и ужасный момент, не убежит, а останется с тобой—и «будет ждать твоего ответа, как соловей лета ждет».