В четыре часа начальница отдела остановилась у стола Олеси, положила ладонь на стопку папок и сказала, что квартал закрыли лучше плана именно из-за ее отчетов, поэтому премию подписали без урезаний.
Олеся тогда только кивнула и поблагодарила ровным голосом, а через минуту, когда начальница ушла, стерла с лица улыбку три раза, прежде чем та перестала расползаться. Девчонки из бухгалтерии, узнав про премию, принесли коробку конфет и оставили ее на столе с запиской: свои люди, сочтемся.
Олеся не стала открывать, убрала в сумку – решила, что вечером они с Вадимом разделят ее за чаем. В обед еще пришло сообщение от Карины – та спрашивала, все ли в силе у Олеси насчет моря в конце месяца и брать ли уже билеты, пока цены не подскочили. Олеся ответила одним словом – беру, – и весь оставшийся день ходила между стеллажами с ощущением, что несет в кармане что-то теплое и хрупкое, что обязательно надо донести до дома целым.
В отпуске она не была три года – то откладывали на ремонт, то на дачу, то Вадиму не давали отгулы на стройке. В этом году решила твердо: поедет, даже если он не сможет вырваться, хоть на неделю к морю, которое разглядывала в чужих фотографиях всю зиму.
Домой она пошла пешком, купила по дороге пачку любимого печенья Вадима, из тех, что дорогие, к чаю. По двору несколько раз повторила вслух фразу, с которой начнет разговор, и от этого сама себе показалась смешной, но улыбка с ее лица не сходила.
Премия пришла на день раньше, чем обещала бухгалтерия, и оказалась даже больше, чем говорила начальница. Олеся фыркнула от удовольствия и уже прикидывала, с чего начать разговор с мужем – с премии или сразу с моря.
В замке провернулся ключ. Вадим вошел, не разуваясь, в куртке, пропахшей стройкой и холодным воздухом, с серой цементной пылью на рукаве до самого локтя и ссадиной на костяшках, которую не заметил или не захотел показывать.
Ботинки так и оставил посреди коридора, она молча переступила через них по пути к плите. Бросил ключи мимо вазочки на столе – они соскользнули на пол и закатились под табурет. Он не наклонился их поднять, только скользнул по ним взглядом и прошел к холодильнику. Достал бутылку минералки, дверцу закрыл с такой силой, что баночки на дверце звякнули друг о друга, а магнитик с морем съехал набок.
Телефон при этом из руки не выпускал, и то и дело косился на экран, будто ждал сообщения, которое так и не пришло. Один раз экран мигнул уведомлением из рабочего чата, Вадим быстро глянул, скулы у него дернулись, и он тут же перевернул телефон экраном вниз на столе, не читая дальше.
– Ужин будет или мне самому что-то себе сделать? – спросил он, не глядя на нее, стягивая с плеча рюкзак и роняя его у стены.
– Через десять минут будет. Печенье тебе купила, твое любимое!
– Угу.
Он даже не повернул голову к пакету на столе. Олеся вытерла руки полотенцем и решила, что сейчас самый момент.
– Вадим, у меня сегодня такой день, представляешь…
– А зачем тебе отпуск вообще, ты же и так дома целыми днями?
Он перебил ее раньше, чем она успела произнести само слово отпуск, и сел за стол спиной к окну, откручивая крышку бутылки с таким сосредоточенным видом, словно от этого зависело что-то важное. Куртку так и не снял, только расстегнул до середины.
Олеся замерла с губкой в руке. Не ответила сразу – медленно положила губку на край раковины и вышла из кухни, даже не хлопнув дверью.
В комнате открыла приложение банка в телефоне, нашла нужную строку и сделала скриншот. Вернулась на кухню, положила телефон экраном вверх ровно посередине стола – между его тарелкой и пакетом с печеньем, – и села напротив.
Сложила руки перед собой, посмотрела на мужа в упор и стала ждать, чтобы заговорил первым он.
Муж глянул на экран, потом на нее, потом снова в окно, за которым во дворе кто-то уже минуту не мог завести машину.
– И что мне с этой картинкой делать?
– Ничего. Просто теперь знаешь, чем я целыми днями занимаюсь дома.
– Я и так знаю, чем ты занимаешься. Борщ вон опять недосолен был.
– Борщ был вчера, Вадим, и ты его весь съел, добавки еще просил.
– Может, потому и съел, что деваться некуда было!
Он промолчал секунду, потер шею сзади ладонью – так делал всегда, когда был неправ и сам это чувствовал, только признаваться не собирался.
– Я на ногах весь день, поясницу к вечеру не чувствую, а ты тут со своими циферками сидишь в тепле, в носочках.
– Я тоже весь день на ногах. У меня склад на третьем этаже, а грузовой лифт опять сломан, третью неделю уже чинят.
– Можно подумать, кто-то тебя туда гонит бегом!
– А тебя кто гонит на эту стройку, если там так плохо?
– Ты вообще не представляешь, что у меня сегодня было, – сказал он и тут же осекся, будто сболтнул лишнее, и уткнулся в этикетку бутылки.
– Так расскажи. Я же слушаю.
– Нечего рассказывать. Забудь, что сказал!
– Вадим, я целый день с тобой поговорить хотела, а ты то про собаку орал раньше, теперь возмущаешься, что нечего рассказывать и я пристала….
– Значит, не в настроении я. Имею право хоть раз прийти не в настроении!
Он дернул щекой и вдруг развернулся к коридору, повысив голос совсем не по делу:
– Тебя весь вечер как подменили. Что случилось-то?
– Ничего не случилось.
– Вадим, ты пришел домой сам не свой, куртку не снял, ключи на пол бросил и орешь на меня просто так!
– Я сказал, ничего!
Он опустил взгляд в стол, повел пальцем по этикетке бутылки, отодрал уголок и скатал в шарик.
– Ладно. Тогда хоть меня дослушай, я же так и не договорила. Премию сегодня дали, хорошую, и Карина зовет на море в конце месяца, я уже согласилась.
– На море, значит.
– Да, на море. Хотела вместе порадоваться.
– Радуйся, раз так вышло. Кто тебе не дает!
Он сказал это ровно, не поднимая головы от этикетки. Олеся сложила руки на коленях, посмотрела на свой скриншот, забытый на столе, и сцепила пальцы крепче, но промолчала.
– Ты хоть спросил бы, за что премия. Я целый квартал вытягивала, отчеты по три раза переделывала.
– Спрошу, когда время будет. Не все сразу.
– У тебя вечно время будет, только не сейчас. Постоянно. Как будто тебе совсем не интересно!
– Только знай, что я все замечаю и я не слепая!
– А ты и не смотри тогда.
Она набрала в грудь воздуха, чтобы ответить резче, но вместо этого сказала другое, тихо, без крика, но так, чтобы попасть точно:
– А Люду я сегодня в Пятерочке встретила, у касс стояли рядом. Она сказала, Стас теперь у вас мастер участка.
Вадим не вскочил и не повысил голос. Он просто застыл с бутылкой на полпути ко рту, а потом медленно, слишком аккуратно поставил ее на стол.
– Вадим, я не для того сказала, я просто увидела Люду в очереди и…
Он уже встал и пошел к балконной двери, снял с крючка куртку, которую сам же повесил пятнадцать минут назад, и стал одеваться прямо в дверном проеме, не глядя на нее, застегивая пуговицы не по порядку.
Он вышел на балкон и задвинул за собой дверь.
Через щель в занавеске было видно, как муж стоит спиной к квартире и смотрит вниз, во двор, где под фонарем наконец завелась чужая машина и медленно выехала со стоянки. Олеся подошла было к балконной двери, взялась за холодную ручку, подержала секунду и опустила руку, так и не открыв.
***
На столе моргнул оповещением телефон мужа. Олеся скользнула взглядом на него машинально. На экране блокировки успела проступить строчка с сообщением: Стас – еще пара слов, не разобрать. .
Дверь на балкон долго не открывалась. Олеся протерла стол, убрала со стула рюкзак мужа, потом все же вышла на балкон сама, тихо сдвинув защелку.
– Двадцать лет там вкалываю, – сказал муж, не поворачивая головы. – А Стас два года как из института, и то заочно. Строил он там что-то, ага. Стены в общаге штукатурил на практике, я лично видел, как криво.
– Почему ты не рассказал сразу, как пришел?
– А что рассказывать. Что Кравцов опять в пролете.
– Он тебе хоть объяснил, почему не тебя назначил?
– Сказал, участку нужен человек с современным подходом. Можно подумать, я тут первый год бетон мешаю руками, а не головой.
– А ты ему что сказал?
– Ничего не сказал. Кивнул и пошел получать наряд.
– Обидно небось.
– Я его на объект за руку привел, показывал, с какой стороны за уровень браться, а он теперь моими нарядами будет распоряжаться.
Она хотела спросить, почему он не отстоял себя хотя бы словом, но вовремя прикусила язык – сейчас это прозвучало бы так же, как его слова про отпуск.
– Прости, что я так это сказала. Про Стаса. Не думала совсем, что для тебя это будет так больно.
– А как ты хотела, чтобы я это принял. С аплодисментами?
– Я не про то. Я вообще не за этим к Люде подходила, она сама начала про работу, я стояла в очереди и слушала. А потом ты дома ляпнул это свое про отпуск, и мне так захотелось, чтобы тебе тоже стало больно, как и мне…
Он наконец повернул к ней голову – не зло, скорее удивленно, что она это вслух признала. Затушил окурок о край цветочного горшка и щелчком отправил его в темноту двора.
– Ну и как, полегчало?
– Не особо.
– Вот и мне не особо, когда ты про Стаса сказала.
Они помолчали, глядя вниз, где женщина с собакой уже скрылась за углом дома, а фонарь мигнул и снова загорелся ровно. Олеся тронула мужа за рукав куртки, он не отдернул руку, но и не ответил на прикосновение, только переступил с ноги на ногу.
– Я замерзла, – сказала она. – Пойдем ужинать.
– Иди. Я еще постою здесь.
Она вернулась на кухню одна, включила конфорку под кастрюлей. Вадим появился минут через десять, сел на свое место, придвинул к себе тарелку и начал есть молча.
– Значит, ты теперь еще и на море намылилась, – сказал он вдруг посреди ужина, не поднимая глаз от тарелки. – Прямо сейчас, когда у меня такое…
– Это было запланировано еще вчера, Вадим, до того, как ты вообще узнал про Стаса.
– Удобно вышло!
– Ты сейчас делаешь ровно то же самое, что полчаса назад просил не делать со мной!
Он открыл было рот, чтобы возразить, но не нашел, что сказать, и вместо ответа побарабанил пальцами по столу – три раза, потом еще три, как метроном.
– Начальник вообще в курсе, что ты не согласен с этим назначением? – спросила Олеся, чтобы не молчать дальше.
– Онв курсе, что я двадцать лет ему в рот не заглядывал и заглядывать не собираюсь.
– Значит, ты промолчал.
– Значит, промолчал, – повторил он с той же интонацией, только уже не ей, а больше себе самому.
Она достала телефон, открыла банковское приложение – то же самое, из-за которого весь вечер начался, – нашла переписку с Кариной, куда та прислала номер карты для брони, набрала сумму, ввела код подтверждения и нажала оплатить, дождавшись, пока экран покажет, что платеж выполнен. Она положила телефон рядом с хлебницей.
– Я поеду, Вадим. Не назло тебе.
– А зачем тогда?
– Затем что мне тоже выдохнуть надо. У меня квартал был тяжелый, вымотанный, а ты меня ни разу за месяц не спросил, как я. Ни разу!
Он не ответил и не стал спорить. Кивнул один раз, коротко, будто ставил подпись под тем, что оспаривать дальше бессмысленно, и вернулся к остывшему супу.
***
Оставшиеся до отъезда дни прошли ровно, даже слишком ровно – они разговаривали о бытовом, о том, кто выносит мусор и не пора ли поменять фильтр в кране, но ни разу больше не подняли тему ни Стаса, ни моря. Один раз вечером Вадим заглянул к ней в комнату, где она укладывала в чемодан сарафаны, постоял молча на пороге, потом спросил, где лежат его рабочие перчатки.
В четверг вечером, за два дня до отъезда, Олеся достала так и не съеденную шоколадку от девчонок из бухгалтерии, разломила на две части прямо на кухонном столе и одну половину пододвинула Вадиму, не говоря ни слова. Он посмотрел на шоколадку, потом на нее, взял кусок и съел его молча, глядя в телевизор, где шли новости про погоду.
Ни он, ни она не сказали ничего по этому поводу, но с того вечера разговаривать за ужином стало чуть легче – не так, как раньше, но уже не по одному слову через силу.
***
Он уходил на стройку раньше обычного и приходил позже, приносил домой запах свежей штукатурки и усталое молчание, которое Олеся уже научилась не трогать.
Утром в день отъезда она тащила чемодан из спальни в коридор, и колесо застряло о порог, звякнуло металлом, чемодан завалился набок. Вадим вышел из кухни с кружкой в руке, поставил ее на подоконник, ничего не сказав, подошел и одним движением поднял чемодан за ручку, перенес через порог сам, без просьб и объявлений о помощи, поставил у двери.
– Тяжелый, – сказал он, и это было единственное, что он сказал по поводу ее отъезда.
– Карина обещала помочь на вокзале.
Во дворе просигналила машина. Олеся подхватила сумку, застегнула куртку, проверила, взяла ли зарядку, потом вернулась на кухню и положила на стол перед Вадимом его любимое печенье.
– Тебе, на вечер. И суп в холодильнике.
– Позвони, как доедете, – сказал Вадим, глядя не на нее, а куда-то за ее плечо, на лестничную клетку.
– Позвоню.
Она вышла, спустилась во двор, села в машину рядом с Кариной, которая уже щебетала что-то про пробки на трассе и про то, что забыла солнцезащитный крем. Обернувшись через плечо, Олеся увидела Вадима в дверях подъезда – он стоял, засунув руки в карманы куртки, не махал, просто смотрел, как машина отъезжает от дома, разворачивается и медленно едет к арке.
Он так и не сдвинулся с места, пока машина не скрылась за углом.
***
В первый вечер на море она позвонила, как обещала. Разговор вышел коротким – она рассказала, что доехали нормально, что море холодное, а Карина уже поругалась с администратором отеля из-за номера с видом на стройку. Вадим слушал, поддакивал, рассказал в ответ, что ужинал вчера гречкой с сосисками и что начальник на планерке ни словом не обмолвился про новое назначение, будто ничего и не было.
Потом, немного помолчав, вдруг спросил, взяла ли она крем от солнца, тот, что покупала весной и потом искала везде перед отпуском. Олеся ответила, что взяла, и оба на секунду замолчали в трубке – не тяжело, просто добавить было нечего, а класть трубку первым не хотелось ни ему, ни ей.
Три дня спустя Олеся вернулась с загорелыми плечами и облупленным носом. На лестнице ей встретилась соседская девочка с четвертого этажа, потянула за рукав спросить, было ли море теплым, и Олеся на ходу отдала ей целлофановый пакетик с ракушками, пообещав рассказать подробнее завтра. У своей двери постояла секунду, нашаривая ключ на дне сумки, и только тогда расслышала, что из квартиры доносится грохот сковородок. Поставила чемодан у порога и толкнула дверь плечом.
Вадим вышел ей навстречу в переднике, который она видела на нем последний раз года два назад, на дне рождения тещи, – мятом, с пятном от кетчупа на груди. На плите стояла сковорода с чем-то, отдаленно напоминающим рыбу, рядом на столе лежала раскрытая книга рецептов, испачканная маслом и с загнутым уголком страницы про минтая в кляре.
В раковине громоздилась гора не отмытой посуды – видимо, со всех трех неудачных попыток сразу, никто их так и не выбросил. На холодильнике магнитик с морем, тот самый, который он смахнул в первый вечер, стоял теперь ровно по центру дверцы.
– Ты дверцу выправил, – сказала Олеся, кивнув на магнитик, вместо приветствия.
– Само как-то встало.
– Ну как съездила? – спросил он, забирая у нее чемодан и с трудом удерживая его одной рукой.
– Хорошо. А у тебя тут что происходит?
– Учусь, – он кивнул на сковороду так буднично, словно жарил рыбу каждый вечер уже много лет. – Третий день уже. В первый раз кастрюлю сжег, во второй – руку обжег, сегодня вроде получше выходит.
Он показал ей ладонь с красным пятном на костяшке.
– Стас, кстати, звонил сегодня. Спрашивал, не хочу ли я к нему в бригаду бригадиром смены. Говорит, начальству нужен кто с опытом, а он один со всем не справляется.
– И что ты ему сказал?
– Сказал, подумаю. Не сразу же соглашаться, а то подумает, что мне деваться некуда.
– А тебе есть куда деваться?
– Может, и есть. Торговаться в такой момент как раз и надо уметь. Меня, между прочим, начальник за все эти годы ни разу так быстро на объекте не искал, как Стас сегодня утром.
Он произнес это уже почти весело, будто сам удивлялся такому повороту событий.
Олеся посмотрела на него, ничего не ответила, только сняла кроссовки, поставила их аккуратно у порога рядом с его ботинками и прошла на кухню, отодвинула стул и села за стол, придвинув к себе пустую тарелку.
– Подгорело немного, – сказал он, накладывая ей рыбу с той стороны сковороды, где подгорело меньше.
– Переживу.