Курица еще шкворчала, когда я снимала ее с противня, и я поставила блюдо на середину стола, между салатницей и графином с морсом. Матвей уже тянул руку к ножке, но Карина легонько шлепнула его по запястью, и он отдернул, засмеялся, полез в телефон. Я раскладывала по тарелкам, придерживая горячую картошку ложкой, а он сунул мне под нос экран.
– Теть Ин, смотрите, вот сюда я заезжаю. Общага. Вот с этим чуваком буду жить, у него плакат Металлика на пол-стены, представляете. Мы уже немного познакомились!
На фото была узкая комната с двумя кроватями, между ними тумбочка, на стене действительно висело черно-белое полотно с оскаленными буквами. Я посмотрела, кивнула, вернула телефон.
– Красота. Главное, чтоб он тише тебя храпел.
– Я не храплю!
– Все так говорят.
Роман хмыкнул и потянулся за хлебом. Карина ела аккуратно, отрезая маленькими кусочками, и дождалась, пока смех уляжется, пока Матвей уткнется обратно в экран. Только тогда она положила вилку, промокнула губы салфеткой и сказала – не мне даже, а куда-то в сторону, будто продолжая давнюю мысль:
– Я, кстати, эту общагу гуглила. Ужас просто, Инн. Там на этаже одна кухня на двадцать человек. И тараканы в отзывах. – Она наконец повернулась ко мне. – А ты тут одна в такой квартире!
Матвей, не почувствовав ничего, оживился, оторвался от телефона:
– Теть Инна, а у вас правда три комнаты? Ничего себе. А можно посмотреть?
– Можно, только доешь сначала.
Я села на свое место. Карина смотрела на меня и ждала – не ответа даже, а чтобы я подхватила тему, развила ее, сама предложила то, к чему она подводила. Я это чувствовала так же ясно, как жар от блюда с курицей. За двадцать с лишним лет я научилась узнавать этот ее взгляд, когда она уже все решила и теперь смотрит, как ты подходишь к капкану сама.
– Правда. Хочешь – переезжай, будешь мне полы мыть за это.
Роман хохотнул, Матвей тоже, а Карина улыбнулась одними губами и опустила глаза в тарелку. Смех вышел не тот, какой я хотела. Я хотела перевести все в шутку, отбить подачу, а получилось, будто я оставила мяч на своей стороне и жду продолжения. Надо было спросить прямо – к чему это, Карин, говори уже. Но я не спросила.
Я встала раньше времени, взяла блюдо с остатками курицы.
– Пойду торт достану.
– Так мы еще едим, – сказала Карина.
– Он размораживается долго, чизкейк из морозилки.
На кухне я поставила блюдо в холодильник, вытащила торт, содрала пленку. Руки делали свое, а в голове крутилось это ее «а ты тут одна». Она всегда так начинала – издалека, с заботы, с гугла, с тараканов в чужой общаге. Я резала торт, когда за спиной щелкнула дверь. Карина зашла и притворила ее за собой – плотно, до конца, придержав ручку, чтобы не стукнула.
– Помочь? – спросила она, но к тарелкам не подошла, встала у стола, сложив руки.
– Да я сама, тут два движения.
Она помолчала, глядя, как нож входит в крем. Потом сказала тише, чем говорила в комнате:
– Ты же понимаешь, я не просто так спросила, Ин!
Я не подняла головы.
– А как?
– Мы с Ромой присматриваем однушку. Под сдачу, студентам, рядом с институтом. – Она говорила ровно, без запинки, будто читала. – А у тебя тут все готовое стоит, две комнаты вообще пустые. Ты же сама вечно жалуешься, что тебе одной три комнаты ни к чему, гулко.
Нож замер над тортом. Я подняла голову.
– Когда я такое говорила?
– Ну ты имела в виду.
– Я имела в виду? Ты путаешь!
– Инн, не цепляйся к словам. – Она поморщилась, будто это я начала неудобный разговор. – Ты всегда говоришь, что одной пусто, что вечерами тихо. Я же помню.
Я не помнила, чтобы я это говорила. Может, и говорила когда-то, в другой жизни, по другому поводу. Но спорить с «ты имела в виду» было все равно что ловить воду ладонью. Я положила последний кусок на блюдо, вытерла нож о край и взяла блюдо.
– Пойдем в гостиную.
В комнате Матвей рассказывал про соседа, который, оказывается, уже сейчас, до заезда, прислал ему голосовое, где храпит – в шутку, записал специально. Роман смеялся и все поглядывал на дверь кухни, из которой мы вышли молча, друг за другом. Я поставила торт, начала раскладывать. Повисла та особая пауза, которая бывает, когда двое вернулись из другой комнаты и все за столом это чувствуют, но никто не спрашивает.
Роман кашлянул и повернулся к Матвею.
– Ты за какую в этом сезоне болеешь-то? Опять за своих неудачников?
– Пап, они не неудачники, они молодые просто.
– Молодые. В прошлом туре три пропустили от молодых.
Разговор пошел про футбол, и я выдохнула. Но Карина не дала ему уйти. Она подцепила вилкой кусок торта, поднесла ко рту и, не донеся, сказала – так же ровно, будто по списку:
– И вот еще что, Инн. Если Матвей у тебя пропишется временно, ему проездной студенческий дешевле выйдет. И к врачу можно по месту прикрепиться, тут поликлиника нормальная рядом.
Роман кивнул. Не поднимая глаз, в тарелку – коротко, привычно. Так кивают не тому, что слышат впервые, а тому, что уже обсудили дома, на кухне, может, не один вечер. Я посмотрела на этот его кивок, потом на Карину, которая наконец отправила торт в рот и жевала с таким видом, будто сказала что-то само собой разумеющееся, про погоду.
Уже и до прописки дошли. Я отложила вилку на салфетку.
Матвей ел торт и ничего не замечал – ему было восемнадцать, он весь был в своей общаге, в плакате Металлика, в соседе, который храпит. Он не слышал, что за столом уже говорят не про него, а поверх него, используя его как повод, как то, об что неудобно спорить. Я смотрела на его перепачканный кремом подбородок и понимала, что любое мое резкое слово прилетит будто в него.
***
– Карин, а помнишь, полтора года назад я вам сто пятьдесят тысяч перевела? На ремонт в ванной. Ты мне тогда ночью звонила, что заливаете соседей снизу, что аварийка едет, что это все срочно.
Сестра перестала жевать.
– Ну помню. К чему это ты?
– Да ни к чему. Просто вспомнилось. – Я говорила тем же голосом, каким за минуту до этого спрашивала, кому долить морса. – Мама вот на прошлой неделе обмолвилась случайно, мол, хорошо, что Рома тогда каско оформил, весной, а то мало ли. Я говорю – какой весной? А она – ну той, позапрошлой. – Я перевела взгляд на Романа. – А трубу у вас летом прорвало, Ром. В июле. Ты еще фотки в семейный чат кидала, Карин, помнишь, плитку показывала, какую выбрали взамен.
В комнате повисла тишина… Матвей поднял голову от тарелки, обвел нас взглядом – мать, отца, меня, – еще ничего не понимая, но уже чувствуя неладное.
Карина не отвела глаз.
– Ты сейчас на что намекаешь? Что я у тебя деньги выманила?
– Я не намекаю. Я деньги дала и не спросила, ни тогда, ни потом. Я только уточнила даты.
– Вот всегда ты так! – Голос у нее упал, стал ниже и злее, будто она придавила его ладонью, чтоб не вырвался наружу и не долетел до балкона, куда ушел сын. – Чуть что – ты сразу счета выставляешь. Копейка к копейке. Как будто я тебе чужая и пришла клянчить, как будто ты мне благотворительность оказала! Я тебе, между прочим, отдавать собиралась, просто не сложилось тогда.
– Я не просила отдавать.
– Вот именно! Не просила, а помнишь до рубля. Это еще хуже. – Она бросила салфетку рядом с тарелкой. – Я, между прочим, к маме каждую неделю мотаюсь. Через весь город. Продукты, аптека, к неврологу ее вожу, талоны эти выбиваю. А ты когда у нее последний раз была, а? Вот честно скажи, при всех. Когда?
Я не ответила сразу. За этим приемом я знала ее всю жизнь – когда прижмут, она разворачивала стол на сто восемьдесят градусов, и вот уже не она объясняется за деньги, а я оправдываюсь, почему плохая дочь. И самое подлое было в том, что доля правды тут имелась: у мамы я бывала реже нее, и Карина это знала, и знала, что при Романе я не стану выкладывать, почему.
– Я не заезжаю к маме часто, – сказала я наконец, – потому что каждый раз, когда прихожу, там уже все решено без меня. Кто что должен, кто чего не сделал, кто сколько задолжал. Прихожу, а роли уже розданы. Как сегодня вот.
Матвей за стеклом договорил в трубку, сунул телефон в карман. Он потоптался на балконе, посмотрел через стекло на нас, увидел наши лица и понял, что заходить сейчас незачем и нельзя. Но и там торчать нельзя. Он приоткрыл дверь, впустив полосу холода.
– Я это… пойду руки помою.
И ушел в ванную. С ним из комнаты будто вынули стержень, на котором все держались. Пока он был рядом, все играли в дружный ужин. Он ушел – и играть стало не для кого.
Рома не выдержал молчания первым.
– Инн, ну ты не думай ничего такого. Мы же не с пустого места, мы уже и хозяйке нашей сказали, что в ноябре съезжаем, чтоб она заранее других жильцов искала, время не терять…
Он осекся на полуслове, услышав сам себя.
– Рома. – Карина повернулась к нему всем корпусом, резко.
Но было уже сказано. Я услышала. И все встало по местам – не со щелчком, а тихо, как встает то, что давно лежало впритык и ждало последнего кусочка.
– Значит, съезжаете в ноябре, – проговорила я. Медленно, разбирая вслух, чтобы услышали и они, и я сама. – Хозяйке уже сказали. То есть квартиру свою вы уже сдали или сдаете. Жить вам с ноября негде. И вы приехали не спросить, можно ли. Вы приехали поставить меня в известность. Весь этот ужин, курица, торт, разговоры про общагу – это чтобы я при Матвее не смогла отказать, так?
– Мы ничего еще не решили окончательно! – сказала Карина, но голос сел, и она это услышала.
– Хозяйке-то решили сказать!
Она замолчала. Роман возил пальцем по узору на скатерти, туда-обратно, туда-обратно.
Я встала, прошла к балкону, открыла дверь настежь. В комнату потянуло сырым осенним холодом.
– Матвей! – позвала я в сторону ванной. – Выйди на секунду, будь добр.
Он появился, вытирая руки о джинсы и встал в проеме, переводя взгляд с меня на родителей.
– Иди сюда, не бойся, не съем. – Я говорила ему прямо, глядя в лицо, не оборачиваясь на сестру, чтоб она не могла вклиниться. – Слушай меня. Ты ко мне приезжай в гости когда хочешь. Хоть каждые выходные, хоть среди недели. Захотел отдохнуть от общаги, поесть по-человечески, переночевать – двери всегда открыты, ты мне родной, ты тут вырос считай. Это одно. А совсем перебраться, прописаться, жить – это уже другое, и это не ко мне вопрос. Это твои родители пусть между собой решают, где им жить и как. Ко мне такое не носи и их не слушай, если пошлют просить. Понял?
Матвей растерянно моргнул.
– Теть Ин, я… я же и не просился. Я в общагу еду, у меня и заезд скоро.
– Вот и славно, – сказала я. – Значит, вышло недоразумение. Иди чай допей, вон остывает.
Он не понял до конца, что сейчас произошло, но понял главное – его руками пытались что-то сделать, а он сам об этом не знал. Он посмотрел на мать долгим взглядом, каким смотрят, когда впервые видят родителя со стороны, и молча сел на свое место.
Карина поняла, что дальше давить нельзя – не при сыне, который только что вслух снял с нее всю легенду про заботу о мальчике.
– Тебе легко языком-то говорить. – Она смотрела не на меня, а в черное окно, на свое отражение. – Ты всю жизнь одна. Сама себе хозяйка. Деньги свои, никому не отдаешь, время свое, ни под кого не подстраиваешься. Захотела – квартиру в три комнаты взяла, живешь как королева, гуляй по ней хоть в одну сторону, хоть в другую. А у нас семья. Нам за троих думать, за всех, на годы вперед. Тебе этого не понять, у тебя за спиной никого!
Я не стала спорить. В этом была ее правда, та, на которой она стояла и которой оправдывала перед собой сегодняшний вечер, и переубеждать ее было все равно что спорить с погодой. Я начала составлять тарелки одна в другую, вилкой сгребая в верхнюю недоеденные куски.
Матвей потоптался и полез помогать.
– Оставь, Матвей. Я сама помою, мне не впервой.
– Да мне несложно.
– Знаю, что несложно…
Роман поднялся, ушел в прихожую и там долго возился, роняя то ключи, то одну перчатку, поднимая ее, роняя снова. Карина встала у зеркала, мотала и перематывала шарф. От той слаженности, с какой они полчаса назад сидели за столом и передавали друг другу реплики, как посуду, не осталось ничего. Каждый двигался сам по себе и натыкался на другого в тесной прихожей.
Я собрала пакет. Отрезала половину торта, завернула, положила банку варенья из черной смородины.
– Это Матвею с собой. В общаге пригодится, будешь соседа своего с плакатом угощать.
– Ой, спасибо, теть Ин! – Он обнял меня, крепко, неловко, ткнулся носом в плечо, как в семь лет. – Реально вкусно все было. Я приеду, честно. На выходных, может, вырвусь!
– Приезжай. Только позвони с вечера, я тогда пирог поставлю, с капустой, как ты любишь.
Карина застегнула пальто, в последний раз тронула волосы у зеркала. К двери подошла последней, и все это время не посмотрела на меня ни разу – смотрела на замок, на цепочку, на коврик под ногами, куда угодно. И вместо «спасибо за ужин», которое говорят даже разругавшись, вместо «пока» она бросила, глядя в сторону:
– Ну ладно. Сама тогда маме объяснишь, почему родному племяннику угол пожалела. Ей будет интересно послушать.
Ответа она ждать не стала. Сама повернула ручку, открыла дверь и вышла первой. Роман за ней, кивнув мне виновато и не поднимая глаз. Матвей на площадке обернулся, махнул мне свободной рукой, и двери лифта закрылись за ними.
Я закрыла дверь. В прихожей стоял чужой запах их духов, смешанный с холодом, который они впустили с лестницы. На вешалке так и висела летняя ветровка племянника, которую он оставил еще в июле и все никак не забирал.
Я сняла ее с крючка, свернула рукавами внутрь и положила на тумбочку у двери, чтоб не забыть сунуть ему, когда приедет.
Телефон в кармане дрогнул и зажужжал. Мама. Карина, значит, уже позвонила из лифта или из машины, уже рассказала свое, и теперь мама будет допытываться, что у нас тут стряслось и почему я обидела сестру.
Я вытерла руку о полотенце, достала телефон, посмотрела на экран, где светилось «Мама». Подержала. Положила его экраном вниз на подоконник. Открыла кран, дождалась горячей, сунула под струю первую тарелку и стала оттирать с нее присохший крем.